Берег Бивы

В двадцать восьмой день одиннадцатой луны крыши бараков в Гифу побелели от инея, и по городу пошла весть: Уэсама отдал замок и главенство в доме наследнику.

Теперь на Кинкадзане сидел Нобутада — тот самый, прямой в седле, горячий, годом старше Дзинтаро. А Уэсама съехал из замка и, говорили, ищет место для новой ставки — где-то на берегу большого озера, ближе к столице.

— Старый конь уступает стойло, — сказал Хирата. — Значит, собрался скакать дальше. Так-то.

А вечером он собрал роту и объявил отпуск — до седьмого дня первой луны.

— Кто опоздает, — добавил он, — того сочту беглым и напишу про него стихи. Плохие. Все будут знать наизусть.

Ёсаку, у которого от раны остался только розовый рубец через всё плечо, тем же вечером ушёл в Накамуру — показать матери шрам и горлянку, которая вернулась с войны целой. Дзинтаро уходил на рассвете. Хирата, провожая его до ворот, сунул ему свёрнутый лист.

— Здесь «таро», — сказал он. — Два знака, простые. Напишешь к седьмому дню сто раз. Проверю.

Над Сэки стоял дым кузен — такой же, как всегда, серый, пахнущий углём, и от этого запаха у Дзинтаро вдруг ослабли колени.

Под стрехой кузни, над дверью, висело пустое ласточкино гнездо. Серое, ссохшееся, с белыми потёками внизу. Ласточки улетели ещё в восьмой луне, пока он был в Этидзэне.

Кику увидела его первой. Она выбежала со двора с ведром, увидела — и остановилась, будто налетела на стену. Ведро выпало, вода растеклась по мёрзлой земле. Кику смотрела на его лицо. На правую скулу.

— Что это? — спросила она шёпотом. — Будто сажей брызнули…

— Порох.

Кику подошла, подняла руку, хотела потрогать — и не потрогала. Вместо этого сжала кулак и ударила его в грудь. Раз, другой, изо всех сил.

— Я же кричала! — Она ревела в голос, некрасиво, по-детски. — Я кричала: вернись, пока ласточки не улетели! А ты! А они улетели! Все пять птенцов улетели, и старые тоже, а тебя нет!

Дзинтаро стоял и терпел кулаки. Потом обнял её. Кику уткнулась ему в грудь и ревела ещё долго, пока не икнула и не сказала сердито:

— Кошка ни одного не съела. Я стерегла.

Из кузни выглянул подмастерье — вытянулся, поклонился, спрятал за спину левую руку в свежих ожогах. Кику, не отрываясь от брата, прикрикнула на него: «Чего встал? Воды принеси, я ведро уронила!» — и тот побежал, как за своим.

Из кузни шёл стук молота — ровный, мерный. Он не прервался. Дзинтаро вошёл и встал у двери. Отец стоял у наковальни и проковывал заготовку — удар, поворот, удар, — и не поднял головы, пока железо не потемнело и не пришлось сунуть его обратно в угли. Только тогда он выпрямился и посмотрел на сына. Долго, всего — лицо, скулу, руки.

— Дзин, — сказал он.

И больше ничего. Но Дзинтаро видел, как он положил молот — не бросил, а положил, бережно, будто боялся его уронить.

За ужином Кику не умолкала ни на миг: у маслобойщика дочку отдали замуж в Мино-Ота, у старейшины цеха сгорел амбар, у соседей кошка принесла шестерых, и все рыжие, а их кошка — ни одного, потому что ленивая. Отец ел молча. Подмастерье ел молча и краснел, когда Кику на него смотрела. Дзинтаро слушал и ел, и рис был тот самый, домашний, чуть недоваренный, как всегда у Кику, — и он вдруг понял, как долго не слышал, чтобы кто-то говорил просто так, ни о чём, ни о войне.

Ночью они сидели в кузне. Угли в горне лежали под пеплом и тихо дышали красным. Кику спала. Отец зажёг лампу и протянул руку:

— Покажи.

Дзинтаро отдал клинок. Отец выбил мэкуги, снял рукоять, стянул хабаки и поднёс клинок к лампе — близко, совсем близко, почти к самому огню. Раньше он так не делал. Раньше ему хватало света от двери.

Он долго смотрел вдоль лезвия. Провёл ногтем по кромке — от хабаки до острия. Постучал молоточком по обуху и послушал.

— Держит, — сказал он.

Потом положил клинок на колени, на голый хвостовик, и посмотрел на сына.

— Ты написал: клинок держит. Я почти пять лун думал над этими словами. — Он помолчал. — Ты им убивал?

Дзинтаро рассказал. Не всё — всего нельзя было рассказать, — но честно, как отвечал всегда. Ружьём — да. Одного точно, в красном, на рыжем коне. Может, больше. Клинком — может быть. Одного, в проломе, в свалке, — он упал и не встал, но чья была рука, Дзинтаро так и не узнал. Одного он свалил и отпустил — дал воды и показал тростник. А в Этидзэне стрелял поверх голов.

Отец слушал, не перебивая. Когда Дзинтаро дошёл до тростника, пальцы отца на клинке, сжатые до белизны, разжались.

— А ещё меня прозвали Мумэй, — сказал Дзинтаро. — Хасиба-сама. Увидел клинок и спросил, чья подпись.

— Мумэй. — Отец хмыкнул, впервые за вечер. — Попал, значит, этот Хасиба. Глаз у него есть.

Потом он долго молчал. Угли дышали под пеплом.

— Подпись — это не имя, — сказал он наконец. — Это клятва. Мастер режет своё имя на хвостовике и тем говорит: всё, что сделает этот клинок, пока он цел, сделал и я. Каждый, кого им зарубят. Каждый, кого им защитят. За всё отвечаю я.

Он провёл пальцем по чистому хвостовику.

— Я подписал сотни. Ножи, копья, мечи. Они ушли — в Гифу, в Киото, в Овари, на войну. Я не вижу, что ими делают. Может, потому и подписывал легко.

— А этот?

— Этот я ковал, когда ты родился. Мать лежала в доме, ты кричал, а я стоял у горна и думал: этот будет его. А когда пришло время резать подпись — не смог. Этот я бы видел. Всю жизнь видел бы, что им делают. Твоими руками. — Отец поднял глаза. — А отвечать за твои руки мне не хватило смелости. Вот и вся правда.

Он вложил клинок в хабаки, надел рукоять, вбил мэкуги — ровно, привычно, не глядя, — и протянул сыну обеими руками. Так же, как тогда, весной.

— Я отдал тебе клинок и свою клятву вместе. Это нечестно. Прости.

Дзинтаро взял.

— Понял, — сказал он.

И на этот раз — понял.

Во второй день первой луны четвёртого года Тэнсё, до рассвета, в кузне справляли утидзомэ — первую ковку года.

Отец положил на наковальню заготовку, раскалённую до цвета спелой хурмы. Кику держала фонарь. Подмастерье качал меха. Отец ударил малым молотом, показывая, — Дзинтаро ударил большим. Тук — бам. Тук — бам. Как тогда, в утро перед списком. Как всегда. Ни один из них не сбился.

— Не ломается! — выкрикнула Кику на третьем ударе, как положено в первый день года. — Не гнётся! Хорошо режет!

Искры летели под балки, к пустому гнезду.

На пятый день Дзинтаро уходил. Отец проводил его до ворот и там остановился — дальше не пошёл. Кику пошла до моста.

На этот раз Дзинтаро оглянулся сам. Отец стоял в воротах, в прожжённом переднике, и смотрел ему вслед. Не на дорогу — на него. Кику на мосту не кричала. Она махала рукой — всё время, пока он шёл вдоль реки, и когда он оглянулся на повороте в последний раз, она ещё махала.

В десятый день первой луны рота Хираты перевалила через заставу Фува и вошла в Оми.

Шли навстречу ветру со снегом — мелким, колючим, сухим. Ёсаку вернулся из Накамуры с новой песней, которой научился у деревенских девок, и со старой горлянкой, которую мать, плача над его шрамом, налила сакэ до самой пробки.

— Не пью, — объявил он гордо. — Берегу. На случай славы.

На привале у заставы Хирата потребовал лист. Дзинтаро отдал. Старик долго разглядывал ряды знаков — сто два раза «таро», кривые, толстые, одинаково упрямые.

— «Таро» у тебя хуже, чем «Дзин», — сказал он наконец. — Лёгкое всегда выходит хуже, потому что его пишут без злости. Так-то. Теперь будешь писать всё имя целиком. Каждый вечер.

Дорога поднималась по склону, петляла меж сосен, и на перевале Сурихари Хирата остановил роту передохнуть.

Дзинтаро вышел к краю — и замер.

Внизу лежала вода. Столько воды, сколько он не видел никогда в жизни, — серая, зимняя, тяжёлая, до самого края неба, где она сливалась с тучами и уже нельзя было понять, где кончается одно и начинается другое. Вдали темнели острова. Вдоль берега тянулись бесконечные бурые тростники, и над ними, низко, чёрными лентами, летели стаи уток.

— Бива, — сказал Хирата, встав рядом. — Озеро. Говорят, если долго смотреть, увидишь столицу. Врут.

Он поднял руку и показал далеко на юго-запад. Там, над тростниками, над плоской серой водой, поднималась одинокая гора — невысокая, тёмная от леса.

— Адзути, — сказал Хирата. — Уэсама будет строить там. А мы — сторожить.

Он помолчал, глядя на воду, и продекламировал:

— Зимнее озеро. / Столько воды — и ни капли / тёплого сакэ.

— Есть холодное, о-касира! — Ёсаку уже тянул пробку из горлянки. — Для славы берёг, но для стихов тоже можно!

Хирата засмеялся и взял горлянку. Ёсаку смотрел на гору и уже прикидывал вслух, сколько там будет славы — если Уэсама строит, значит, будут и враги, а раз враги, значит, и головы, и Хасиба-сама где-то рядом, его замок как раз на этом берегу…

Дзинтаро не слушал. Он смотрел на серую воду, на тёмную гору над тростником, на уток. Ветер бил в лицо снегом. Клинок за поясом был тяжёлым — тяжелее, чем весной, хотя это был тот же самый клинок. Теперь он знал, почему.

Он подумал, что где-то там, внизу, под стрехами новых домов, которые построят вокруг этой горы, весной будут лепиться гнёзда. Ласточки вернутся. Сюда — тоже.