Тень на стене

«По архитектуре, силе, богатству и величию эта крепость может сравниться с величайшими постройками Европы».

— Луиш Фройш о замке Адзути

Гора звенела.

Дзинтаро услышал это ещё с перевала, в тот день, когда рота впервые спустилась к озеру: над тростником, над серой водой, у берегов которой стоял тонкий лёд, катился частый неровный звон, будто сотня кузниц разом взялась за одну заготовку. Потом он разглядел, что звенят не молоты, а клинья. Каменщики вбивали их в глыбы, и глыбы раскалывались с сухим треском, как орехи в кулаке.

К концу первой луны он уже различал голоса горы. Глухо ухала трамбовка на площадке под будущий дворец. Тонко, на два голоса, пели пилы плотников из Киото и Нары. Внизу, на топком берегу, где верёвками размечали улицы, чавкала грязь под тысячами ног. А камень пел по-разному, и Дзинтаро ловил себя на том, что слушает его, как отец слушал сталь.

— Звенит — значит трещина, — сказал он однажды, когда мимо волокли на катках серую плиту.

Каменщик из Ано, сухой старик с ногтями, стёртыми до мяса, покосился на него, постучал по плите обушком, прислушался — и что-то крикнул своим. Плиту откатили в сторону.

— Кузнечонок и тут пригодился, — хмыкнул Хирата. — Смотри, Мумэй, переманят тебя в каменщики. Будешь класть стены, а я — тосковать.

Люди из Ано клали стену всухую, без раствора: большие камни — лицом наружу, мелкие — в нутро, и всё держалось само, на одной тяжести и расчёте. Дзинтаро мог смотреть на их руки часами. В этом было что-то от ковки: ничего лишнего, каждый камень на своём месте, а если не на своём — стена когда-нибудь это вспомнит.

Распоряжался стройкой Нива Нагахидэ. Дзинтаро видел его несколько раз: немолодой, спокойный человек на складном стуле у недостроенных ворот, с чертежом на коленях, который он придерживал ладонью от ветра. Вокруг кричали, бегали, ругались. Нива ни разу не повысил голоса. Люди просто начинали бегать быстрее.

Роте Хираты дали дощатый барак на восточном склоне, ещё пахнувший смолой, и ночные посты вдоль стены. Днём стрелки таскали вместе со всеми, ночью сторожили то, что натаскали.

— Строим гору из чужих спин, — сказал Хирата в первый вечер, грея над жаровней левую, трёхпалую руку. — Слушай, Мумэй.

Весна на Биве. / Горы тащат на гору — / а спина одна.

— Плохо, — честно сказал Дзинтаро.

— Плохо, — с удовольствием согласился Хирата. — Зато правда. Так-то.

Ёсаку, лёжа на циновке, делил будущий город вслух:

— Здесь будет столица, Дзин, помяни моё слово. Больше Гифу, больше Киото. А мы в ней — первые! Первым всегда достаётся лучшее. Во! Открою лавку. Нет — дом. С садом.

— С каким садом, болтун, — сказал Хирата. — Ты рисовый росток от сорняка не отличишь.

— А мне и не надо. Садовника найму.

Мэцукэ пришёл через несколько дней, в час Петуха, когда караульных собрали у костра перед сменой.

Дзинтаро не услышал его шагов. Просто у огня вдруг стало на одного человека больше — невысокого, лет под сорок, в неброском тёмном платье, с веером за поясом. Лицо у него было гладкое и вежливое, как у приказчика хорошей лавки. Он поклонился Хирате — ровно настолько, насколько полагалось, ни на волос ниже, — и назвался: Кусакабэ Сёгэн, мэцукэ стройки.

— Простите, что отнимаю время, — сказал он тихо, и все почему-то замолчали. — Горы Ига и Кога — в дне пути отсюда. Я сам из Кога, поэтому знаю, о чём говорю. Там живут люди, которые умеют ходить, не оставляя следов, и слушать, не показываясь. Синоби. Они придут сюда. Может быть, уже пришли.

— Как их узнать, господин? — спросил кто-то.

— Никак. — Сёгэн улыбнулся уголком рта. — Они приходят торговцами, монахами, носильщиками. Девицами. Считают ваши ружья, чертят ваши стены, а однажды ночью поджигают ваши склады. — Он помолчал. — Но иногда от них пахнет не так, как от прочих. Если что-то пахнет не так — зовите меня.

Он обвёл караульных взглядом, и Дзинтаро заметил, что мэцукэ не смотрит, а принюхивается: чуть поворачивает голову, как собака на ветру.

— Этого ставлю на восточный склон, — сказал Хирата, кивнув на Дзинтаро. — Мумэй. Глаз у него хороший.

— Мумэй? — Сёгэн слегка приподнял брови. — «Без имени». Удобное имя для часового. Его не жалко потерять.

Он поклонился и ушёл так же неслышно, как пришёл.

— Змея, — сказал Ёсаку, когда мэцукэ растворился в сумерках. — Вежливая змея. «Не жалко потерять»! Да я бы ему...

— Ты бы ему поклонился, — сказал Хирата. — Ниже, чем он тебе. Так-то. Иди на пост, болтун.

Чайная лавка у моста появилась в начале второй луны, как появлялось здесь всё, — за одну ночь. Вчера на берегу протоки лежали брёвна, сегодня стоял навес из свежих сосновых досок, скамья, котелок на треноге и флажок с неровными знаками: «Чашка — один мон».

Ёсаку нашёл её первым. Ёсаку вообще первым находил всё, где можно было поговорить.

Девушку звали О-Суэ. Невысокая, быстрая, загорелая не по-городскому — говорила, что сирота из-под Сигараки, — она щебетала без умолку, как воробей на стрехе: про носильщика, который свалился в протоку вместе с бревном, про плотника, который сколотил ей скамью за три чашки, про то, что вишня в этом году зацветёт рано, все говорят.

— А у тебя что на щеке, стрелок? — спросила она Дзинтаро на третий день, наливая. — Оспа?

— Порох.

— Ой. — Она прикрыла рот ладошкой, но глаза смеялись. — Больно было?

— Нет.

— Какой разговорчивый! — Она обернулась к Ёсаку. — Он всегда такой?

— Всегда, — счастливо вздохнул Ёсаку. — Зато я за двоих.

Дзинтаро пил горячий, горьковатый чай, смотрел, как по протоке идут лодки с камнем, и почти не видел девушку. Она была частью шумного берега — как флажок, как котелок, как крики лодочников.

В конце второй луны Уэсама сам перебрался в Адзути, во временный дворец у подножия, и караулы удвоили. Ночи стояли сырые, с мелкой моросью, которая не падала, а висела в воздухе.

В час Быка Дзинтаро стоял на помосте у восточной стены. За последние дни стену подняли ещё на полроста; её неровный, недоложенный гребень чернел на фоне чуть более светлого неба. Внизу шуршал тростник лагуны.

Фитиль тлел в бамбуковом футляре под полой шляпы — так учил Хирата ещё у ручья Рэнго: огонь надо беречь, как ребёнка, от воды, от ветра, от чужих глаз. Ружьё было заряжено, затравка лежала на полке под крышкой.

Он увидел тень потому, что она двигалась иначе, чем всё остальное.

Ветер клонил тростник, морось сносило в сторону, и всё это двигалось вместе, одним дыханием. А тень на гребне шла против — мягко, пригнувшись, не быстро и не медленно, как кошка по забору. Шагов тридцать. Может, меньше.

Руки сделали всё сами. Футляр, фитиль — в курок, приклад — к щеке. Красная точка повисла у самого его лица, и в тот же миг тень замерла.

Она его увидела. Он понял это так же ясно, как если бы она сказала вслух: огонёк фитиля в темноте виден дальше, чем стрелок.

Раз, — считал он. Вдох. Палец на спуске. Два. Тень не бежала и не пряталась. Стояла на гребне, маленькая, тёмная, и смотрела прямо на красную точку. Бежать под прицелом глупее, чем стоять, — он откуда-то знал, что она это знает. Три.

Он не спустил.

Потом он много раз спрашивал себя почему и не находил ответа. Может быть, потому, что у Рэнго он уже видел, как падает человек, в которого целишься. Может быть, потому, что в Этидзэне видел, как падают те, в кого целиться не следовало. А может, просто потому, что тень стояла и смотрела, и в этом было что-то, во что стрелять нельзя.

Морось села на фитиль. Огонёк зашипел — тихо, как вздох, — и погас.

Тень ожила в тот же миг. Прыжок на нижний уступ кладки; рука цапнула свежий скол — он услышал короткий звук, не крик, выдох сквозь зубы, — и темнота внизу проглотила всё. Зашуршал тростник. Стих.

С мокрым ветром до помоста дотянулся запах. Слабый, горьковатый: горелая полынь. Так пахло от отцовских плеч, когда тот после ночной ковки прижигал себе спину моксой, а маленький Дзинтаро держал наготове чашку с угольком.

Он стоял, прижимая к щеке мёртвое ружьё, и не кричал.

Надо было крикнуть. Надо было раздуть фитиль от жаровни на соседнем посту и поднять караул. Он знал это, как знал двадцать движений заряжания. И не крикнул.

На рассвете, в час Зайца, когда смена ушла греться, он поднялся по лесам к тому месту.

На свежем сколе гранита, острого, как край разбитой чашки, темнели розовые разводы. Морось почти смыла их, но в щербинах кровь держалась гуще.

Он долго смотрел. Потом провёл по камню рукавом — раз, другой, — пока не остался только мокрый серый гранит.

И лишь на спуске понял, что сделал.

Хирата сидел у барака на корточках и дул в жаровню.

— Ночью тихо? — спросил он, не оборачиваясь.

— Фитиль погас.

— Фитиль — как жена, — сказал Хирата. — Гаснет, когда нужнее всего. Так-то. — Он поднял глаза, задержал их на мокром рукаве Дзинтаро и ничего не сказал.

Дзинтаро тоже ничего не сказал. О тени — ни слова.

В час Дракона Ёсаку потащил его к мосту.

— Горячего, Дзин, горячего, а то я до полудня не доживу. Ты чего такой? Будто призрака видел.

У лавки было пусто — лодочники ещё не пришли. Под стрехой навеса возилась ласточка, первая в эту весну: носила в клюве комочки мокрой глины и лепила их к доске, неловко, торопливо, и сердито щебетала, когда комочек отваливался. Дзинтаро смотрел на неё, и ему до боли захотелось домой, под отцовскую стреху, где сейчас, наверное, лепят так же.

— Ласточки вернулись! — объявил Ёсаку. — Во! Значит, весна. О-Суэ-сан, две чашки, самых горячих!

— Сейчас, сейчас! — прощебетала она из-за котелка.

Ёсаку она поставила чашку левой рукой. Вторую подала Дзинтаро — правой, и он увидел, что ладонь у неё обмотана белой тряпицей, а сквозь тряпицу проступает бурое пятно.

— Обожглась о котелок, — весело пожаловалась она, перехватив его взгляд. — Неуклюжая я!

Она наклонилась ближе, подвигая чашку, и от её рукава пахнуло горелой полынью.