Мёртвые в Футю

…Город Футю так завален мёртвыми телами, что нет свободного места. Хотел бы я показать это вам.

— из письма Оды Нобунаги Мураи Садакацу, 8-я луна Тэнсё 3

На перевал Киномэ шли под ливнем.

Пятнадцатый день восьмой луны выдался таким, будто небо решило вылить на Этидзэн всю воду, какую копило с весны. Ветер рвал с людей соломенные плащи, дорога превратилась в ручей, ручьи — в реки, и фитили гасли, едва их вынимали из-под шляп. Но перевал взяли быстро — быстрее, чем Дзинтаро успел испугаться.

Наверху, за рвами и частоколами, стояли монахи икко и крестьяне, которые год назад выгнали людей Уэсамы из провинции. Над их укреплениями хлопали на ветру полотнища с шестью знаками: «Наму Амида Буцу». Они пели эти слова, когда шли в бой, и пели, когда умирали. Оружие у них было — бамбуковые пики, серпы на длинных древках, старые ружья, из которых половина в дождь не стреляла. Против них шло войско, которое три луны назад разбило Такэда.

К вечеру всё было кончено. Рота Хираты не успела расстрелять и половины пуль.

А ночью вдоль строя, от костра к костру, передали приказ.

Его передавал рябой десятник, и Дзинтаро слышал, как тот повторяет его у каждого огня одними и теми же словами, будто боится ошибиться: искать по горам и долинам. Кто прячется — мужчин, женщин — никого не оставлять. Так велел Уэсама.

Хирата выслушал, не поднимая головы. Он сидел у огня и держал над ним Щербатку с остывшим чаем, будто грел руки. Не сказал ни слова. Не пошутил. Только Дзинтаро, сидевший рядом, увидел, как у старика на скулах заходили желваки — вверх, вниз, вверх, — будто он жевал что-то и никак не мог прожевать. За четыре луны, что Дзинтаро его знал, он такого не видел ни разу.

Шестнадцатого и семнадцатого дня рота шла вниз, в долину, и долина горела.

Рис в полях стоял неубранный. Колосья налились, отяжелели и клонились к земле — ещё полмесяца, и можно жать. Жать было некому. Деревни горели одна за другой, и дым от соломенных крыш стелился над полями низко, мешаясь с запахом мокрого риса, и от этой смеси у Дзинтаро першило в горле так, что он кашлял до слёз.

Людей гнали по дорогам — связанных, по десять, по двадцать, одной верёвкой, как вязанки хвороста. Их вели ко рвам на окраинах деревень, ставили на колени у края и рубили. Писцы сидели рядом на раскладных стульчиках, под зонтами от дождя, и считали: каждую голову — чёрточкой, каждые десять — знаком. Для отчёта. Уэсама хотел знать число.

Обречённые пели. Не все — многие молчали, многие плакали, — но пели многие: «Наму Амида Буцу, Наму Амида Буцу», — ровно, монотонно, как читают над покойником. Голоса становились всё тише по мере того, как ряд укорачивался, потом замолкал последний, и начинали вести следующих.

Дзинтаро шёл мимо, с ружьём на плече, и смотрел под ноги.

Он вспомнил ночь закалки. Горн, пар под балками, отца на корточках у огня. «Огонь один — в горне и в городе. Разница в руке». Тогда он не понял, о чём это. Теперь он смотрел на горящие крыши, и ему казалось, что понял, — но понимание было такое, что лучше бы не понимать.

В Футю они вошли к вечеру семнадцатого дня.

Город был мёртв. Не пуст — мёртв. Мёртвые лежали на улицах, у ворот, во дворах, у колодцев, на ступенях храмов, друг на друге. Их не успевали убирать. Их не собирались убирать. Ступить было некуда — рота шла прямо по ним, стараясь не смотреть вниз и всё равно видя: руку, край рукава, детскую сандалию.

Ёсаку шёл рядом и молчал. Весь день. Ни слова о головах, о рисе, о фамилии, о Хасибе-сама, хотя где-то впереди шли люди Хасибы и ещё утром он высматривал их знамёна. Он шёл, сжимая горлянку на поясе, и губы у него были белые.

На восемнадцатый день, в час Змеи, роту поставили у брода через реку Хино.

Дождь перестал. Река была мутная, вздувшаяся, взрослому по пояс. И через неё, с того берега на этот и дальше, к горам, брела толпа.

Дзинтаро видел их хорошо — шагов с семидесяти, не больше. Старики, опирающиеся на палки. Женщины с узлами на головах, с детьми за спиной — маленькие головы торчали из-за материнских плеч. Мальчишка лет десяти тащил за руку девочку поменьше, и та спотыкалась в воде. Пятеро или шестеро мужчин шли по краям толпы с бамбуковыми пиками, и было видно, что держат они их не для боя, а просто потому, что больше держать нечего.

Они шли к лесу на склоне. До леса оставалось шагов двести.

Сбоку подъехал всадник — самурай из ставки, с флажком гонца за спиной, в хорошем панцире, забрызганном грязью. Он посмотрел на реку, на толпу, на роту, и лицо у него было скучное, усталое, как у человека, который делает это сегодня не в первый раз.

— Стрелки, — сказал он. — Огонь.

— Первый десяток, — сказал Хирата. Голос у него был ровный. — Огонь.

Дзинтаро поднял ружьё. Положил ствол на плечо стоявшего впереди — так учили стрелять, когда нет поперечины. Выбрал — не выбирал. Руки выбрали сами: ствол пошёл вверх, на палец выше голов, на ладонь выше, туда, где за толпой лежала пустая серая вода. Он не успел решить. Руки решили за него.

Он открыл полку. Спуск.

Пуля ударила в воду за толпой, подняв белый столбик брызг. Толпа закричала и побежала — насколько можно бежать по пояс в воде. Двое не побежали: старик и кто-то в синем, лицом вниз. Течение медленно разворачивало их, как щепки.

— Двадцать движений, — сказал Хирата. — Второй десяток — огонь.

Второй выстрел Дзинтаро лёг туда же. В воду. Далеко за последней спиной.

Всадник смотрел не на реку. Он смотрел на Дзинтаро. Видно, он умел считать выстрелы и всплески, этот скучный самурай. Он тронул коня и повернул к нему — медленно, шагом.

И тут между ними оказался Хирата.

Он не сказал ни слова. Просто шагнул и встал — боком к всаднику, лицом к Дзинтаро, заслонив его плечом. Вынул из сумки новый заряд, свёрток пороха и пулю, и сунул Дзинтаро в руку. Как на учениях. Как будто ничего не случилось.

Всадник остановил коня в двух шагах. Посмотрел на Хирату сверху вниз. Хирата поднял голову и посмотрел на всадника. Лицо у старика было каменное — ни насмешки, ни страха, ни просьбы. Лицо старого асигару-гасиры, который прошёл Окэхадзаму, Анэгаву и Нагасиму и которому больше нечего бояться.

Они смотрели друг на друга, может быть, пять вдохов. Дзинтаро считал.

Потом всадник отвернулся, тронул коня и уехал вдоль берега, к следующей роте. Не сказал ни слова. Хирата тоже не сказал ни слова. Он отошёл на своё место, поднял ружьё и выстрелил — Дзинтаро не видел куда.

Когда дым рассеялся, толпа была уже у леса. Последние скрывались за деревьями. Женщина с ребёнком за спиной оглянулась — и лес её закрыл.

Скольких из них найдут завтра другие роты, Дзинтаро не узнал. И не хотел узнавать.

Ночевали в сгоревшем храме на холме над рекой. От храма остались стены да половина крыши; сквозь дыры в обугленных балках снова пошёл дождь, и капли шипели, падая в костёр.

Хирата сидел у огня, как всегда, с Щербаткой в руках. Рота ждала — Дзинтаро видел, что ждала: каждый вечер после ужина старик сочинял что-нибудь смешное и плохое, и все смеялись, и становилось легче. Хирата молчал.

— О-касира, — сказал кто-то наконец. — А стих?

— Сегодня стиха не будет.

Больше никто не спрашивал. Люди один за другим легли, завернулись в плащи. Ёсаку лёг рядом с Дзинтаро и отвернулся к стене. Дзинтаро сидел. Хирата сидел.

Потом старик заговорил — глядя в огонь, негромко, ровно, без всякой насмешки. Такого голоса Дзинтаро у него ещё не слышал.

— В Нагасиме было так, — сказал Хирата. — Две крепости на островах, в устье. Их обнесли частоколом, в два ряда, как у Рэнго, только наоборот: не чтобы враг не вошёл, а чтобы никто не вышел. Внутри было тысяч двадцать. Монахи. Крестьяне. Жёны их. Дети. Две с лишним луны их держали, пока не начали есть траву. Потом подожгли.

Он помолчал. Капля упала в огонь и зашипела.

— Тех, кто выбегал из огня, велели стрелять. Они выбегали горящие. Я стрелял. Весь день. Ствол перегрелся — я не слышал, некогда было слушать. Там его и разорвало. — Он поднял левую руку, посмотрел на неё. — Я иногда думаю: может, это был ответ. Только не знаю на что.

Дзинтаро молчал.

— С тех пор пишу смешные стихи, — сказал Хирата. — Плохие. Знаю, что плохие. — Он отпил из Щербатки; чай давно остыл. — Если не смеяться, придётся помнить.

Он не сказал «так-то». Он просто замолчал, и Дзинтаро понял, что больше он ничего не скажет — ни сегодня, ни, может быть, никогда.

Ёсаку у стены лежал неподвижно и дышал ровно, как спящий. Но Дзинтаро знал, как Ёсаку спит: с храпом, с присвистом, раскинувшись на полбарака. Ёсаку не спал.

Дзинтаро лёг, но уснуть не мог. Он лежал на спине, смотрел на дыры в крыше, сквозь которые падал дождь, и слушал, как капли шипят в углях.

Кому он служит?

Уэсаме? Он видел его дважды — верхом на дороге и на табурете у шатра, в свете факелов. Высокий звонкий голос, внезапный смех, «Дэ ару ка». Уэсама велел никого не оставлять. Уэсама хотел знать число.

Жёлтому стягу с чёрными монетами? Стяг не приказывает. Стяг висит.

Рису? Нет. За рис он не шёл.

Хирате, который дважды прикрыл его — в ложбине и у брода, — ни о чём не спросив? Но Хирата сам стрелял сегодня. Куда — Дзинтаро не видел.

Отцу, вместо которого пошёл? Отец сейчас спит у горна в Сэки и не знает, что делает его клинок и его сын.

Своим рукам, которые стреляли поверх голов сами, раньше, чем он успел решить?

Дождь шипел в костре. Где-то за рекой, в темноте, кричала ночная птица — одна и та же нота, снова и снова, будто звала кого-то, кто не откликался.

Дзинтаро спрашивал себя, кому служит, — и не находил ответа.