Кол и верёвка

Тринадцатого дня пятой луны, в час Зайца, у ворот Гифу каждому солдату выдали кол и моток верёвки.

Кол был сосновый, свежий, в рост человека, заострённый с одного конца, и пах смолой. Верёвка — соломенная, толстая, в палец. Писцы у ворот ставили против каждого имени чёрточку, носильщики сваливали с телег всё новые колья, и казалось, им не будет конца: колья, колья, целый лес без листьев, который войско уносило на плечах.

— Уэсама велел, — сказал Хирата, пристраивая свой кол поверх ружья. — Каждому — кол и верёвка. Не спрашивайте зачем. Уэсама знает.

— Мы что, забор идём городить? — крикнул кто-то.

— А хоть бы и забор. Лучше городить забор, чем лежать под ним.

Ёсаку вскинул кол, как копьё, и прицелился в ворону на крыше.

— Во! С таким — хоть в самураи!

Хирата посмотрел на него, на кол, на небо, откуда сыпалась мелкая морось, и произнёс:

— Кол на плече, / верёвка у пояса — / вот и весь самурай.

Рота загоготала. Даже Рокусукэ улыбнулся — криво, углом рта.

Потом Хирата показал узел. Взял две жерди, положил крест-накрест и обмотал верёвкой — три витка, петля, ещё виток, протащить конец под себя, затянуть коленом. Узел сел намертво.

— Такой не развяжет ни дождь, ни лошадь, — сказал он. — Лошадь вообще узлов не развязывает, она их рвёт грудью. А грудь у лошади, знаете ли, тоже не железная. Так-то. Кто научится вязать с закрытыми глазами, будет вязать ночью. Кто не научится — будет вязать ночью всё равно, только дольше.

Дзинтаро завязал узел с третьего раза и потом, на ходу, вязал его на пальцах, без верёвки, как считал движения.

Вышли под дождём. Дорога шла на юго-восток, через Овари, мимо залитых рисовых полей, и на полях работали женщины: подоткнув подолы, по колено в воде, они втыкали в ил зелёные пучки рассады, ряд за рядом, ровно, как по шнуру. Когда мимо шло войско, они разгибались и смотрели, приставив ладонь ко лбу. Одна, молодая, махнула рукой. Ёсаку махнул в ответ так, что чуть не уронил кол.

Шли до темноты. Уэсама торопился, и к ночи шутки кончились: плечи горели под кольями, соломенные сандалии размокли, а отцовский клинок за поясом у Дзинтаро налился тяжестью, будто его отковали из свинца.

Нобунагу он увидел в тот же день, около часа Змеи.

Сначала вдоль колонны пронёсся слух — от головы к хвосту, как ветер по траве: едет. Потом стрелки шарахнулись к обочине, и мимо на гнедом коне пролетел всадник в дорожном плаще. Худой, с длинной шеей, с редкой бородкой. Он что-то крикнул скакавшему рядом — голос был высокий, звонкий, неожиданный, как у мальчишки на празднике, — два слова, не больше. И вдруг рассмеялся, откинув голову, коротко и резко, и умчался, а за ним вереница свиты, брызги грязи и жёлтые стяги с чёрными монетами эйраку.

— Уэсама, — сказал Хирата. Сказал просто, без насмешки, и Дзинтаро это запомнил.

— Он всегда так смеётся? — спросил Ёсаку. — Будто ему кто анекдот рассказал?

— Всегда, — сказал Хирата. — Пятнадцать лет назад, перед Окэхадзамой, он смеялся точно так же. Нас было тысячи две, а у Имагавы — двадцать пять тысяч. Мы шли под ливнем, в грязи по колено, и все думали, что идут умирать. А он смеялся. — Хирата помолчал, поправил кол на плече. — К вечеру голова Имагавы была у нас. С тех пор, когда Уэсама смеётся, я проверяю фитиль.

Чуть погодя проехал другой — совсем молодой, прямой в седле, будто кол проглотил, в тёмном панцире, с горячим, нетерпеливым лицом. Он не смеялся и не кричал: смотрел вперёд, туда, где кончалась дорога, словно торопил её взглядом.

— Нобутада-сама, — шепнул рябой десятник. — Наследник.

— Сколько ему? — спросил Дзинтаро.

— Восемнадцать, что ли.

Восемнадцать. Дзинтаро смотрел наследнику в спину, пока та не скрылась за поворотом. Годом старше. Один ведёт за собой тысячи, другой несёт кол. Ни зависти, ни обиды он не чувствовал — только странное удивление, как если бы увидел два клинка из одной стали: один в золочёных ножнах, другой завёрнутый в тряпку.

— Эх! — выдохнул Ёсаку. — Вот бы так! Дзин, ты видел? Видел, как он сидит?

— Как кол, — сказал Дзинтаро.

Ёсаку захохотал так, что оглянулся Хирата.

В Окадзаки, в замке Токугава, войско стояло два дня. Лагерь раскинулся по берегу реки; повсюду висели знамёна с тремя листьями мальвы — гербом Иэясу, союзника Уэсамы, — и воины Токугава, худые, загорелые, в потёртых панцирях, смотрели на нарядных людей Оды без особой приязни.

Вечером у общего колодца один из них, пожилой копейщик со шрамом через всю щёку, оглядел колья, сваленные у палаток Оды, и усмехнулся.

— Заборы, — сказал он. — Люди Оды воюют заборами.

Ёсаку набычился, но копейщик уже не смеялся.

— Правильно делают, — сказал он, глядя на восток. — Вы Такэда не видели. Под Микатагахарой они нас смяли, как траву. У Ямагаты люди все в красном — доспехи красные, флажки красные, сбруя красная. У нас говорят: увидел красное — молись, потому что больше ничего не успеешь. — Он вытянул ведро, напился прямо из него и вытер рот. — Так что городите ваши заборы, парни. Городите повыше.

На пятнадцатый день, под вечер, Дзинтаро стоял в очереди за рисом и видел, как через лагерь к шатрам господ провели человека.

Человек был мокрый насквозь, в одной набедренной повязке, худой, с выпирающими рёбрами, с волосами, прилипшими ко лбу. Шёл сам, но двое стражников держали его под локти, потому что его шатало. Ноги у него были сбиты о камни в кровь.

— Из Нагасино, — зашептали вокруг. — Рекой выплыл. Ночью, под сетями Такэда.

— Помощи просит.

— Пойдёт обратно, говорят. Скажет своим, что войско идёт.

Человек на ходу всё оглядывался — на восток, туда, откуда приплыл, словно боялся не успеть. Хирата смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за занавесом шатра, и ничего не сказал. За всю дорогу Дзинтаро впервые видел, чтобы старик не нашёл шутки.

Рассказ догнал их на семнадцатый день, у Нода, вечером, когда уже горели костры.

Принёс его стрелок Токугава, пришедший к их огню за угольком. Мокрого человека звали Тории Сунээмон. Он почти добрался до Нагасино — почти, — и там его взяли Такэда. Ему сказали: встань перед стенами и крикни своим, что помощи не будет, — и тебя отпустят, и наградят. Его поставили перед рвом. Он крикнул, что войско Уэсамы и Иэясу идёт, что ждать осталось два-три дня, что надо держаться. Его распяли там же, на глазах у замка.

Стрелок взял уголёк и ушёл. У костра стало тихо. Ёсаку открыл было рот — и закрыл. Рокусукэ шептал что-то, наверное, молитву.

Ночью Дзинтаро не спал. Он лежал, глядя, как над костром кружат искры, и думал о сбитых в кровь ногах. Рядом ворочался Ёсаку.

— Дзин, — зашептал он наконец. — Слышь, Дзин. А я бы крикнул?

— Что?

— Ну, как он. Что помощь идёт. — Ёсаку помолчал. — Я вот думаю: я бы, наверное, крикнул, что не идёт. Лишь бы отпустили. Я трус, да?

Дзинтаро долго смотрел в небо. Звёзд не было, одни тучи, подсвеченные снизу кострами.

— Не знаю, — сказал он честно. — Я тоже не знаю, что крикнул бы.

Ёсаку вздохнул, повернулся на другой бок и скоро захрапел — он умел засыпать сразу, как ребёнок. Хирата сидел у огня и ворочал угли палкой.

— О-касира, — сказал Дзинтаро. — Что такое верность?

Хирата ответил не сразу. Пошевелил угли. Подумал.

— Верность, кузнечонок, — это старая кляча, — сказал он наконец. — Возит, пока не упадёт. Упадёт — съедят. А про верность напишут потом те, кто ел. Так-то.

Кто-то из не спавших фыркнул в темноте, кто-то засмеялся в голос. Дзинтаро не засмеялся.

Он думал об этом всю ночь и весь следующий день, и потом ещё долго не мог забыть. Шутка была смешная. Шутка была правдивая. И всё-таки она не отвечала на вопрос — она его прятала, как Хирата прятал беспалую руку за спину, как прячут фитиль под шляпой от дождя, чтобы не погас. Знал ли Сунээмон, за что отвечает, когда кричал? Был ли он клячей? И кто теперь будет есть?

Восемнадцатого дня, в час Обезьяны, войско вышло на Ситарагахару.

Это была не равнина даже — узкая долина между невысоких холмов, поросших соснами и бамбуком. По дну её, в густом тростнике, петлял ручей, неширокий, в два прыжка, а по обе стороны лежали залитые водой рисовые поля, и в полях оглушительно квакали лягушки. Пахло мокрой землёй и молодой травой. На востоке, за ручьём, поднимались другие холмы, а за ними, меньше чем в двух ри, стоял замок Нагасино — и Такэда, и крест у рва.

Войско растекалось по долине, как вода по канавам. На высоком холме в тылу, среди сосен, ставили шатры Уэсамы; южнее, ближе к Нагасино, вставали мальвы Токугава; гонцы с флажками скакали от холма к холму, выкрикивая, кому где стоять. Роте Хираты досталось место на южном краю строя Оды, там, где его позиции сходились с позициями Токугава, — над ложбиной, которая сбегала к самому ручью.

Рота свалила колья в кучу — сотни одинаковых сосновых кольев, пахнущих смолой, как в тот первый день у ворот Гифу. Ёсаку рухнул в траву, раскинув руки, Рокусукэ растирал плечо, а Дзинтаро стоял и смотрел на ручей — на ту его сторону, где кончалось их поле и начиналось чужое.

Хирата поднялся на бугор, воткнул свой кол в землю, опёрся на него и долго смотрел, жуя травинку. Рота ждала внизу. Потом он вынул травинку изо рта и показал ею на ручей.

— Это Рэнго, — сказал он. — Здесь мы построим стену.

Кол на плече Дзинтаро вдруг перестал быть смешным.