Двадцать движений

Гифу стоял под горой, а гора — под замком. Кинкадзан поднимался над городом круто, весь в тёмной зелени, и на самой макушке, в облаках, белели стены. У подножия, за садами и каменными оградами, был дворец Уэсамы; ниже — город и рынок, где без пошлин и цеховых грамот торговали всем, от дёгтя до шёлка; а ещё ниже, у самой Нагары, в длинных бараках, пахнущих тиной, потом и рисовым отваром, поселили новобранцев.

На второй день Хирата вывел их на отмель, где галька была сухой и белой, и раздал ружья.

Дзинтаро взял своё и забыл, что вокруг люди. Ствол длиной ему по грудь лёг в руки тяжело и правильно. Он провёл пальцем по металлу: полосу навили на стержень и проварили так, что шов угадал бы только тот, кто знает, где искать, — ни раковины, ни пузыря. На казённой части было выбито клеймо мастерской.

— Кунитомо, — сказал Хирата, заметив его взгляд. — Северный берег Бивы, в Оми. Там их делают сотнями. Смотрите все.

Он выбил шпильки, снял ствол с ложа и, крякнув, вывинтил из казённика пробку. Пробка вышла по резьбе, виток за витком. Дзинтаро смотрел не дыша.

— Винт, — сказал он вслух. — Отец рассказывал. Тайна южных варваров. На Танэгасиме кузнец целый год бился, как запереть ствол наглухо, и не мог.

— А ты, значит, в винтах понимаешь?

— Нет. Только знаю, что он есть.

— Вот и хорошо. Кто думает, что понимает, лезет чинить. — Хирата ввинтил пробку обратно и поставил ружьё прикладом на гальку. — Запомните все. Это не меч. Меч любят. Ружьё не любят — его чистят. Кто любит, тот гладит, а кто гладит — не чистит. Ствол, в котором нагар, стреляет один раз — последний. Так-то.

— Князь Ода, говорят, сам ружья проверяет, — сказал кто-то из задних.

— Не «князь Ода». — Хирата даже не повернул головы. — Уэсама. Князей много. Уэсама — один.

Вечером в бараке один из старых стрелков, десятник с рябым лицом, заметил клинок, который Дзинтаро положил у изголовья, и присвистнул.

— Гляньте-ка, пахарь с мечом! Стрелку меч ни к чему, парень. Ружьё в руках, нож за поясом — и хватит. Продай, купишь сакэ на всю роту.

— Не продаётся, — сказал Дзинтаро.

Он сам удивился, как это прозвучало: отцовским голосом, теми же словами. Десятник хмыкнул, но больше о мече не заговаривал.

— Двадцать движений, — сказал Хирата на следующее утро. — От выстрела до выстрела. Каждое — вслух. Кто собьётся — начинает с первого. Кто собьётся в бою — ничего больше не начинает.

И показал, говоря медленно, нараспев, как монах читает сутру:

— Раз — фитиль с курка, в пальцы левой. Два — ствол дулом вверх. Три — пороховница. Четыре — мерка. Пять — порох в ствол. Шесть — пуля. Семь — пыж. Восемь — шомпол. Девять — прибить. Десять — прибить ещё. Одиннадцать — шомпол на место. Двенадцать — полкой вверх. Тринадцать — открыть полку. Четырнадцать — затравка. Пятнадцать — закрыть. Шестнадцать — сдуть лишнее. Семнадцать — фитиль в курок. Восемнадцать — раздуть огонь. Девятнадцать — к щеке. Двадцать — открыть полку. Спуск.

Грохнуло. Эхо ушло по реке к горе и вернулось. Над отмелью поплыло облако, белое, пахнущее тухлым яйцом и палёной бумагой.

Потом они считали — хором, с рассвета до часа Змеи, пока голоса не садились. Фитиль тлел в пальцах левой руки и кусал их, стоило зазеваться; затравка сыпалась мимо полки; шомпол вырывался и звенел о гальку. Кто сбивался, начинал с первого, и Хирата ходил вдоль строя, как хозяин вдоль грядок, заложив беспалую руку за спину.

Дзинтаро сбился дважды в первое утро и ни разу после. Он считал так, как отец считал удары молота по заготовке, — не головой, а спиной, плечами, дыханием. Двадцать движений укладывались в двадцать ударов, а удары он умел держать с восьми лет.

Первый выстрел толкнул его в щёку, как ладонью. Дым ел глаза. Когда его отнесло ветром, в соломенном чучеле за пятьдесят шагов, на груди, темнела рваная дыра.

Хирата посмотрел на чучело, на Дзинтаро и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Двадцать движений, / а жизнь, говорят, одна. / Считай, дурак.

Строй грохнул хохотом. Дзинтаро не засмеялся: он считал.

Рядом с ним в строю стоял Ёсаку — широкий, как ворота, круглолицый, с руками пахаря, — и сбивался на седьмом движении каждый раз.

— Во! Опять пыж! — Он хлопал себя по лбу так, что шляпа съезжала на нос. — Дзин, ну почему пыж после пули? Пуля же круглая, она и так лежит!

— Выкатится, — сказал Дзинтаро.

— А-а. — Ёсаку подумал. — Ну да. Выкатится.

Он был из Накамуры, из Овари, и сообщил это Дзинтаро в первую же ночь — так сообщают о родстве с князем. Из той самой Накамуры, откуда вышел Обезьяна-сама, Хасиба Токитиро, крестьянский сын, который, говорят, начинал у Уэсамы с того, что грел ему сандалии за пазухой, а теперь строил собственный замок на берегу Бивы.

— Раз он смог, значит, и я смогу, — говорил Ёсаку, лёжа на циновке и глядя в потолок. — Смотри. Первая голова — рис. Вторая — фамилия. Третья — меня замечает Обезьяна-сама и берёт к себе. Эх! А там…

На поясе у него висела горлянка — тыквенная фляга, тёмная от рук, и на ней ножом было вырезано: «Ёсаку из Накамуры». Мать грамоты не знала: знаки угольком нарисовал деревенский монах, а мать три вечера резала по ним ножом, чтобы не стёрлись.

— Чтобы знали, чья, — объяснил Ёсаку. — Если потеряю.

Он не сказал, что ещё может случиться, кроме «потеряю», и Дзинтаро не спросил.

— Болтун, — бросил Хирата, проходя мимо. — Язык у тебя заряжается быстрее ружья. Седьмое движение!

— Пыж! — рявкнул Ёсаку и засмеялся первым.

В четвёртый день пятой луны, в час Змеи, стреляли пулями.

По левую руку от Дзинтаро стоял Рокусукэ, угольщик из-под Гифу, немолодой, с чёрными трещинами на пальцах, которые не отмывались ничем. Ружьё ему досталось старое, чиненое: кто-то из прежних стрелков Хираты носил его ещё до Нагасимы. Дзинтаро давно косился на это ружьё. У самого казённика, где ствол толще всего, по металлу шёл тёмный волосок, будто кто-то провёл тушью. Ржавчина так не ложится. Ржавчина тянется ниткой только в одном случае.

Рокусукэ уже сыпал порох в ствол.

— Постой, — сказал Дзинтаро.

— Чего?

Дзинтаро вытащил нож и рукоятью стукнул по стволу — сперва по своему, потом по его. Его ружьё отозвалось коротким чистым «дзинь». Ружьё Рокусукэ ответило глухо, с дребезгом, как треснувший горшок.

— Звенит не так, — сказал Дзинтаро. — Значит, трещина.

— Сам ты трещина! — Рокусукэ дёрнул ружьё к себе. — Я из него поллуны стреляю!

— Вот она и выросла.

Рокусукэ полез за пулей. Дзинтаро взял ствол за дуло и не отпускал. Они стояли, тянули ружьё каждый к себе, и строй начал оборачиваться.

— Что тут? — Хирата подошёл неслышно.

Дзинтаро показал на волосок. Хирата наклонился, посмотрел, постучал сам — ногтем. Лицо его не изменилось.

— Привяжите к столбу, — сказал он. — Зарядить как положено. Фитиль длинный, в три сяку. Всем отойти.

Ружьё прикрутили к столбу, на котором по утрам висело чучело, зарядили, вставили длинный фитиль и подожгли. Огонёк пополз по шнуру. Строй лежал на гальке шагах в тридцати. Рокусукэ шевелил губами — считал, Дзинтаро видел.

Ударило громче обычного, с треском. Когда рассеялся дым, ствол у казённика был раскрыт, как цветок: четыре рваных лепестка, загнутых наружу. Один кусок железа унесло в реку.

Никто не сказал ни слова. Хирата поднялся, отряхнул колени и поднял левую руку — ту, на которой не хватало двух пальцев. Повернул её, чтобы видели все.

— Нагасима, — сказал он. — Ствол был хороший. На вид.

Потом он посмотрел на Дзинтаро — не так, как смотрел до сих пор, насмешливо и вскользь, а прямо и долго, будто взвешивал заготовку на ладони.

— Кузнечонок, — сказал он. — С завтрашнего дня слушаешь все тридцать.

Рокусукэ сидел на гальке и смотрел на раскрытый ствол. Руки у него, чёрные от угля, мелко тряслись. Он хотел что-то сказать, пошевелил губами и не сказал. Только вечером, когда Дзинтаро уже засыпал, из темноты донеслось хрипло:

— У меня внуков трое. Старшему пять.

Больше ничего. Но Дзинтаро понял.

С тех пор по вечерам к Дзинтаро несли ружья. Он стучал рукоятью ножа по стволам, слушал, смотрел на свет в дуло, скоблил нагар, находил расшатанную шпильку, мятую полку, разболтанный курок. Два ружья Хирата по его слову отправил в оружейную. Скоро Дзинтаро знал голос каждого ствола в роте, как отец знал голос каждого молота в кузнечном ряду: у ружья Ёсаку — громкий и пустоватый, как сам Ёсаку, у ружья Хираты — низкий, с хрипотцой, а у нового ствола Рокусукэ — пока никакой, чистый, как у младенца. Рокусукэ, получивший новый ствол, молча сунул ему рисовый колобок с солёной сливой и с того дня так и совал — каждый вечер, хмуро, не глядя в глаза.

«Кузнечонок» прилип за один день. Так звали и в глаза, и за глаза, и Дзинтаро не обижался. Впервые в жизни ему доверяли не потому, что он сын мастера Канэсигэ, а потому, что он — это он.

На седьмой день пятой луны, в час Овна, когда они в сотый раз считали до двадцати, по дороге вдоль реки вскачь пролетел гонец — пыльный, без шляпы, с флажком за спиной — и погнал коня вверх, к замку. Скоро на Кинкадзане ударили барабаны. К вечеру весть знал весь город: Такэда Кацуёри осадил в Микаве замок Нагасино.

— Во! — сказал Ёсаку, и глаза у него заблестели. — Вот и головы, Дзин! Вот и рис!

Он засмеялся, но Дзинтаро видел, как он сжал горлянку на поясе — так, что побелели пальцы.

Хирата выслушал, сплюнул в реку и сказал:

— Ну вот. Кончилось учение.