Имя, которое нельзя произносить

Если синоби крадёт, свернув с пути, —

станут ли боги и будды

его хранить?

— из «Ста песен Ёсимори»

Снег в Кирихаре ложился не так, как в Оми. Там, на берегу, он падал мокрый, тяжёлый и к полудню превращался в грязь. Здесь, в горах, он был сухой и мелкий, как рисовая мука, и лежал на террасах полей ступенями — ступень за ступенью, вниз, в туман, как лестница, которую бросили недостроенной.

В двенадцатой луне, в час Зайца, Цубамэ стояла под кручей у храма на горе и смотрела вверх.

— Сестрица! Смотри!

Кохэй висел на обледенелом выступе скалы, на высоте трёх человеческих ростов, и тянулся к храмовой стрехе, под которой летом жили ласточки. Сейчас там было пусто, только сосульки. Двенадцать лет, шея тонкая, как у цыплёнка, руки красные от холода — и глаза счастливые.

— Смотрю, — сказала Цубамэ. — Шея у тебя одна?

— Одна!

— Тогда слезай, пока она целая.

Он, конечно, не слез. Полез выше. Она вздохнула, поднялась по скале за двадцать вдохов — по тем зацепкам, которые знала с шести лет, — и сняла его за шиворот, как котёнка. Кохэй брыкался и хохотал.

— Я бы сам!

— Сам ты бы упал. Как я когда-то. Только меня поймали, а тебя ловить некому — все старые.

Внизу, в деревне, из дымовых отверстий поднимался дым. Из дома Гэнсая — гуще всех: старик с утра толок корни в ступке и жёг что-то горькое. Даже отсюда было слышно, как он кашляет. Дольше, чем прошлой зимой. Она сосчитала: двенадцать раз подряд, потом передышка, потом ещё семь.

Лавку у моста она заколотила в одиннадцатой луне: «К родне в Сигараки, до весны». Стрелок пришёл в последнее утро и молча выпил чай.

— Вернёшься? — спросил он, уже вставая.

— А ты будешь ждать? — спросила она.

Он не ответил. Он никогда не отвечал на такие вопросы. Но она почему-то думала об этом всю дорогу через горы Кога.

В начале первой луны шестого года Тэнсё в храме на горе собрался совет.

Старейшины восточных деревень сидели вокруг жаровни в холодном зале, не снимая накидок, и пар шёл у них изо ртов. Одиннадцать стариков и двое помоложе. Цубамэ сидела у стены, за спиной Гэнсая, как сидела всегда, и ждала, когда её спросят.

Сперва спорили — долго, по кругу, как спорят те, кто давно друг друга знает и всё равно не может договориться.

— Нобукацу ударит, — сказал старейшина из Нижней деревни, постукивая железными палочками для углей по краю жаровни. — Не этой весной, так следующей. Он в Мисэ тестя своего зарезал, старого Китабатакэ, и всю родню. Что ему наши деревни?

— Мальчишка, — ответил другой. — Горячий, глупый. Отец держит его на поводке. Без отца он и шагу не ступит.

— А если ступит?

— Тогда и посмотрим, какая у Исэ шея.

Засмеялись — не весело.

Гэнсай молчал долго, пока все не выговорились. Потом сказал, глядя в угли:

— Сын, который хочет удивить отца, — самый опасный сын. Отец бьёт, когда нужно. Сын — когда хочется.

И закашлялся, и больше в тот вечер не сказал ни слова.

Потом спросили её. Цубамэ говорила ровно, по узелкам, которые помнила наизусть: сколько ружей в гарнизоне, сколько лодок приходит за день, сколько людей на стройке. Башня поднялась выше сосен на вершине; внутри уже кладут полы пятого яруса, говорят, он будет восьмигранный. Караулы у восточной стены меняются в час Быка — это ей сказал стрелок. Мэцукэ из Кога, Кусакабэ, знает её запах, но не знает лица, — это она поняла сама. Южный варвар в Киото подарил стрелку стекло, которое зажигает огонь от солнца, — она видела своими глазами. Хасиба звал стрелка к себе дважды, и дважды тот отказался.

Она замолчала и поняла, что сказала «стрелок» дважды. Нет. Трижды.

Гэнсай перед ней не обернулся. Только чуть поднял бровь — она увидела это по тому, как сдвинулась кожа у него на виске.

— Стрелок знает тебя в лицо? — спросил старейшина из Нижней деревни. — И молчит два года? Почему не доложила раньше?

— Докладываю сейчас.

— Почему он молчит?

— Не знаю, — сказала Цубамэ.

И поняла, что ответила его словами. Его голосом, даже его паузой перед ответом. Старики переглянулись, а она сидела с прямой спиной и чувствовала, как горят уши, — будто её поймали на краже.

Ночью в доме пахло полынью и дымом. Гэнсай сидел у очага и растирал в ступке сушёные корни, и пестик постукивал ровно, как дождь.

— О ружьях ты говоришь меньше, чем о нём, — сказал он, не поднимая глаз.

— Ружья не разговаривают.

— А он разговаривает?

— Почти нет.

— Вот видишь. — Гэнсай закашлялся, долго, согнувшись над ступкой. Отдышался. — Девочка. Помнишь, чему я тебя учил, когда ты была вот такая?

— У стен есть уши, у сёдзи — глаза.

— И это тоже. — Он наконец посмотрел на неё. Глаза у него были старые, красные от дыма, но видели всё. — У синоби нет имени. У кого оно появилось — тот мёртв.

Она не ответила. Смотрела в огонь.

Имя у неё было. Когда-то. Мать звала её по имени — тихо, нараспев, по вечерам, когда укладывала спать, — и это было единственное время, когда его произносили вслух. Мать умерла, и имя легло вместе с ней. Гэнсай знал его. Он был на её наречении, он держал её на руках. И никогда, ни разу за двенадцать лет, не сказал его. Только «девочка». Только «Ласточка».

Она думала, что забыла, как оно звучит. Оказалось — нет.

А ещё она вдруг поняла, что имени стрелка не сказала вслух ни разу. Она знала его — болтун кричал «Дзин!» на весь берег, и полное было нетрудно угадать. Но даже про себя, даже сейчас, у очага, она называла его «стрелок». Так было безопаснее. Имя — это ручка у двери. Пока её нет, дверь не открыть.

Так безопаснее, повторила она себе. И поняла, что уже поздно.

Во второй луне в Кирихару вернулись ласточки.

Они прилетели все разом, в один тёплый день, и к вечеру уже носились над террасами, над бамбуком, над крышей храма, и под стрехами домов снова зазвучало их торопливое, сердитое щебетание. Кохэй бегал за ними с сачком из старой сети.

— Поймаю — будет жить у нас!

— Не будет, — сказала Цубамэ и перехватила его руку, когда он уже замахнулся. — Ласточка в клетке не ест. Умрёт через три дня.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Кохэй надулся, но сачок опустил. Потом сел рядом с ней на край террасы, болтая ногами над пустотой.

— Сестрица. А в Адзути правда башня до неба?

— До неба — нет. До облаков — почти.

— Я бы на неё залез.

— Не сомневаюсь, — сказала она. — Поэтому тебя туда и не пустят. А она смотрела на ласточек и думала о той, что жила под стрехой её лавки, у моста. Вернулась ли. Чинит ли старое гнездо. И кто стоит под ним по утрам.

Гэнсаю стало хуже. Кашель будил его среди ночи, и он сидел до рассвета, прислонившись к стене, чтобы не лечь. Цубамэ ставила ему моксу на спину, между лопатками, как он когда-то ставил ей на колени: скатывала шарики из сушёной полыни, укладывала на кожу, поджигала тлеющей палочкой. Горький голубой дымок поднимался к потолку и стоял там, и въедался в стены, в одежду, в волосы.

Тот самый запах, подумала она однажды. По которому меня учуял человек с веером. Запах дома.

В третьей луне совет собрался снова. На этот раз её не спрашивали — ей говорили.

— Башня Оды — это его сердце, — сказал старейшина из Нижней деревни. — Когда её достроят, он будет жить наверху, над всеми. Нам надо знать, где он будет спать. Где лестницы. Как стоит стража на каждом ярусе. Когда меняется.

— Туда не войти, — сказала Цубамэ.

— Тебе — не войти. Твой стрелок там стоит.

Она промолчала.

— Он тебя не выдал два года, — продолжал старик, и остальные кивали. — Значит, он уже наш, знает он это или нет. Используй его.

— А если он откажется?

Старик пожал плечами.

— Тогда он опасен. Ты знаешь, что делать.

Гэнсай сидел рядом с ним и молчал. Смотрел в жаровню, и угли отражались в его глазах двумя красными точками — как огонёк фитиля в темноте.

Цубамэ поклонилась.

— Да, — сказала она.

Вниз она спускалась одна, в сумерках, по тропе между бамбуком, которую знала лучше собственной ладони. Бамбук шелестел. Над террасами низко летали ласточки — к дождю, подумала она по привычке, и не спрятала ничего, потому что прятать было нечего.

Используй его. Если откажется — ты знаешь, что делать.

Она знала. Её учили этому с восьми лет.

На повороте тропы она остановилась и посмотрела на свою правую ладонь. Шрам побелел и стал почти незаметен. Почти.

Хорошо, подумала она. Совету я скажу, что стрелок — наш. Что он всё знает и всё делает. Пусть успокоятся. А в башню я пойду одна. От него мне нужны только слова — где стоят, когда сменяются, — и он даже не заметит, что их отдал. Он не станет изменником. Он ничего не будет знать.

Обману совет. Обману его.

Она вспомнила, как он засмеялся тогда под мостом, в дождь, — хрипло, неумело, как человек, который забыл, как это делается, и вдруг вспомнил. Если он узнает, зачем она спрашивает, он больше так не засмеётся. Значит, он не должен узнать. Никогда.

Если синоби крадёт, свернув с пути, станут ли боги и будды его хранить? Гэнсай любил повторять эту песню.

Цубамэ спрятала ладонь в рукав и пошла вниз, к дому, где пахло полынью. Над ней, над тёмным бамбуком, низко, почти задевая её волосы, пронеслась ласточка.