Лысая крыса

«…Ты стала вдвое краше прежнего. А эта лысая крыса ещё смеет быть недовольной — где ему найти другую такую? Держись достойно и не ревнуй. Письмо покажи Хасибе».

— из письма Оды Нобунаги Нэнэ, ок. 1576

С шестой луны Адзути объявили вольным рынком: торгуй кто хочет, без цехов и без пошлин. За лето у моста выросло столько лавок, что её навес потерялся среди них, как ласточкино гнездо среди воробьиных. Но Дзинтаро находил его с закрытыми глазами.

В начале восьмой луны он пришёл туда в последний раз перед походом. Роту Хираты уводили на север: стрелков придали людям Хасибы в войске Сибаты Кацуиэ, которое шло в Кагу — против Уэсуги.

О-Суэ налила ему чаю. Она уже знала — весь берег знал. Он выпил. Она не щебетала, он не говорил. Когда он положил на доску мон, она накрыла монету ладонью — той, что со шрамом, — и так подержала, не глядя на него. Потом убрала руку.

Больше ничего не было. Он думал об этом всю дорогу до Этидзэна.

Этидзэн он узнал не сразу.

Два года назад здесь горело всё, что могло гореть. Теперь у Футю стояли новые кровли, светлые, ещё не потемневшие от дождей, по полям ходили крестьяне с серпами, и рис стоял золотой, тяжёлый, к жатве. Дети бежали вдоль дороги за войском, как бегут за всяким войском, — глазеть.

А потом дорога пошла вдоль оврага, и Дзинтаро узнал овраг. Здесь два года назад ему велели стрелять в толпу, и он стрелял поверх голов, а Хирата стоял рядом и смотрел в другую сторону. Теперь в овраге росла трава по пояс. Больше ничего.

Он шёл и молчал. Хирата шёл рядом и тоже молчал, и Дзинтаро знал, что старик узнал овраг раньше него.

Зато Ёсаку не молчал за троих.

— Во, Дзин! Под Обезьяной-сама, а? Наконец-то! Он нас увидит в деле — и всё! Вот увидишь, к зиме я буду в его людях. Ко-гасира. А потом...

— А потом — даймё, — сказал Хирата. — Знаю. Иди ровнее, болтун, ты мне на пятки наступаешь.

В Каге войско встало лагерем у широкой реки. Шли дожди, по утрам с гор сползал туман, и где-то за горами, говорили, шёл сам Кэнсин.

Ёсаку вызывался на всё. Таскать хворост к ставке, чистить коней, стоять в дозоре лишнюю стражу — лишь бы поближе к людям Хасибы, лишь бы кто-нибудь из них запомнил его лицо. Он возвращался к костру за полночь, мокрый до нитки, и счастливо рассказывал, что сам Обезьяна-сама прошёл мимо него сегодня в десяти шагах. Дважды.

На третий вечер, в час Пса, из ставки Сибаты донёсся крик. Дзинтаро стоял на посту шагах в ста и слышал голоса — не слова, только голоса: один низкий, тяжёлый, как удар молота, другой — высокий, быстрый, знакомый. Потом полог откинулся, и вышел Хидэёси. Лицо у него было красное. Он засмеялся — громко, слишком громко, на весь лагерь — и пошёл прочь, размахивая веером, как будто услышал лучшую шутку в своей жизни.

В ту же ночь, в час Быка, пришёл приказ сниматься.

Люди Хасибы уходили в темноте, без факелов, без барабанов, свернув знамёна. Сибата их не отпускал. Дзинтаро понял это не из слов, а из того, как торопились гонцы и как старательно никто ни на кого не смотрел.

— Уходим без спросу, — сказал Хирата, затягивая ремень ружья. — Спросят — нас тут не было. Так-то.

— А кто спросит, о-касира?

Хирата посмотрел на юг, в сторону Адзути.

— Тот, кого лучше не заставлять спрашивать дважды.

В Нагахаме Хидэёси пировал.

Весть пришла следом за ними: Уэсама в гневе. Говорили разное — что Хасибе велено сидеть в своём замке и не показываться, что его лишат земель, что его лишат головы. А ворота замка Нагахама стояли настежь днём и ночью. Во дворе плясали актёры саругаку в масках, били барабаны, на кухнях жарили рыбу из озера, бочки сакэ выкатывали прямо к воротам и наливали каждому, кто входил. Из окон дворца неслись песни. Хидэёси плясал сам — маленький, в пёстрой накидке, притопывая и хлопая, — смеялся и снова плясал.

Роту Хираты поставили на ворота. Дзинтаро стоял там девять ночей подряд и видел всё.

— Не понимаю, — сказал он на третью ночь. — Господин на него гневается, а он пляшет.

— В этом и дело, — ответил Хирата, прислонившись к столбу. — Кто задумал измену, тот сидит тихо, точит копья и считает людей. А этот пляшет, да так, чтобы все видели. Чтобы до Адзути донесли: Сару пьёт, Сару поёт, Сару дурак. Измену так не пляшут, Мумэй.

Он помолчал, послушал барабаны и прочёл:

Лысая крыса / пляшет всю ночь напролёт — / кот не спит в Адзути.

— Плохо, о-касира.

— Плохо, — согласился Хирата. — Но ты это никому не повторяй. Особенно хорошо — не повторяй.

На пятую ночь Хидэёси сам вышел к воротам, пошатываясь, с чашей в руке, и позвал стражу во двор.

— Сегодня все пьют! Стража — тоже! Эй, Мумэй! И ты тут! Думаешь ещё? Думай, думай!

Их усадили на край помоста, налили. Хидэёси встал посреди двора, поднял чашу и заговорил так, чтобы слышали все — и, может быть, даже Адзути на том берегу озера:

— Знаете, что Уэсама написал моей жене? Сам! Своей рукой! «Ты стала вдвое краше прежнего» — вот что! А про меня — «лысая крыса»! — Он хлопнул себя по макушке. — Лысая крыса! И велел ей показать письмо мне! Вот какой у меня господин: жену мою хвалит, меня бранит — и всё в одном письме, чтобы бумагу не тратить!

Двор грохнул смехом. Хидэёси смеялся громче всех, утирая глаза.

Чуть в стороне, на помосте, сидела женщина в тёмно-лиловом — круглолицая, спокойная, с прямой спиной. Нэнэ, шепнул кто-то. Она не смеялась. Она разливала сакэ гостям ровно, не пролив ни капли, и только когда Хидэёси сказал «крыса» в третий раз, чуть заметно улыбнулась — так улыбаются шалости ребёнка, которого любят.

А за воротами, говорили, всё было по-прежнему плохо. Мацунага Хисахидэ взбунтовался и заперся в своём замке на горе Сиги. У реки Тэдори Кэнсин побил Сибату — того самого, от которого они ушли.

— Повезло нам, — сказал Ёсаку. — Мы бы там были.

— Повезло, — согласился Хирата. — Раз это везение, пей, пока наливают.

В десятой луне пришла весть, что Мацунага мёртв.

Замок на Сиги пал, и старик, говорили, погиб вместе со своим знаменитым чайником «Хирагумо», так и не отдав его Уэсаме, хотя Уэсама хотел этот чайник. Разбил, сжёг, унёс с собой в огонь — рассказывали по-разному.

Хирата вечером заварил чай в «Щербатке» — на углях у ворот, прикрыв их от ветра шляпой, — и долго смотрел в чашку.

— Жизнь за чайник, — сказал он. — Кто скажет, что дурак, пусть сперва найдёт себе вещь, за которую не жалко. — Он отпил. — Чайник чайником, Мумэй, а горька только первая чашка. Потом привыкаешь.

Дзинтаро смотрел на огонь и думал — не о Мацунаге и не о чайнике. О лавке у моста, о ласточкином гнезде под стрехой, пустом сейчас, об осени. О ладони со шрамом на монете.

Он поймал себя на этом и отвернулся от огня, как будто огонь мог прочесть.

Гнев Уэсамы прошёл, как проходит гроза. В третьей декаде десятой луны Хидэёси получил приказ идти на запад, в Хариму, против Мори. Двор Нагахамы за одну ночь превратился из пиршественного в походный: вместо актёров — кузнецы, вместо бочек с сакэ — бочонки с порохом.

В час Змеи Хидэёси обходил строй. Он был трезв, быстр и весел, как в тот день у Змеиного камня.

— Слыхали? Мацунага жизнь отдал, а чайник не отдал! Вот это, я понимаю, чайник! — Он хохотнул. — Ничего. Будет и у Обезьяны свой. Возьму Хариму — Уэсама ещё позволит мне гостей чаем поить, вот увидите!

Он остановился перед Дзинтаро.

— Мумэй. Надумал? Едешь со мной в Хариму? Ружьё дам — лучшее, с насечкой. Жалованье — вдвое.

Строй замер. Дзинтаро чувствовал, как Ёсаку рядом перестал дышать.

— Я при о-касира, Хасиба-сама.

Это была правда. Но в тот миг он думал не о Хирате. Он думал о мосте.

Хидэёси прищурился, как будто услышал и то, чего Дзинтаро не сказал.

— Ишь ты, — протянул он и засмеялся. — Ну, стой при старике. Старики тоже нужны.

И тут Ёсаку упал на колени — прямо в грязь, перед ним.

— Хасиба-сама! Возьмите меня! Я из Накамуры, я... я всё могу! Я при Нагасино...

Хидэёси наклонился. Постучал костяшкой пальца по горлянке у пояса Ёсаку — по старой, тёмной фляге-хётан, на которой было вырезано кривыми знаками: «Ёсаку из Накамуры». Прочитал. Лицо у него на миг стало совсем другим — мягким, почти растерянным.

А потом он расхохотался.

— Ёсаку из Накамуры! Земляк! — Он хлопнул Ёсаку по плечу, по левому, раненому, так что тот охнул. — Эх, парень. Одного выскочки из Накамуры на войско хватит — меня!

И пошёл дальше вдоль строя, смеясь, раздавая клички, не оборачиваясь.

Ёсаку стоял на коленях в грязи, пока Хирата не поднял его за шиворот.

Дзинтаро хотел что-то сказать и не нашёл ни одного слова. Ёсаку на него не смотрел. Он стоял в строю, прямой, в мокрых до бёдер штанах, и рукавом, медленно и тщательно, стирал грязь с горлянки — с каждого вырезанного знака, как будто это было сейчас самое важное дело на свете.

Двадцать третьего дня десятой луны войско Хасибы ушло на запад, а роту Хираты посадили в лодки до Адзути.

Над озером стоял холодный туман. Ласточки давно улетели, стрехи Нагахамы опустели. Дзинтаро сидел на корме и смотрел, как тает берег.

Ёсаку сел рядом. Молчал долго — дольше, чем Дзинтаро когда-либо слышал его молчание. Горлянку он держал в руках и вертел, вертел.

— Хасиба-сама знает, кого брать, — сказал он наконец. Не «Обезьяна-сама». Хасиба-сама. Сухо, как чужое имя. — Тебе дают — ты не берёшь. Мне не дают.