Дзэхи ни оёбадзу

Первый залп ударил в час Зайца, когда небо над восточными горами только начало сереть.

Столько ружей сразу Дзинтаро не слышал даже у Рэнго. Там стреляли десятками, сменяясь; здесь били все и со всех сторон, и звук не кончался, а стоял над кварталом, как гул над горном. Потом закричали тысячи глоток разом, и ворота Хонно-дзи затрещали под брёвнами.

Их вжало в проулок у Нисинотоин: Дзинтаро, Цубамэ, Кохэя. Тобэя и Маго унесло толпой бегущих горожан — мелькнула палка хромого, и больше Дзинтаро их не видел. По улице шли и шли люди с голубыми колокольчиками на шляпах, с копьями, с лестницами, с ружьями, и никто не смотрел в проулок: у всех была одна цель, и она была за валом.

Над крышами храма поднялся дым. Сначала серый, потом жёлтый, потом в нём заплясали искры. Восточнее, над кварталами, темнела трёхъярусная крыша храма южных варваров — оттуда, наверное, всё было видно как на ладони, и кто-то там сейчас, наверное, молился своему Дэусу.

— Там же… — сказал Кохэй и не договорил.

Из-за кухонных ворот выбежали женщины. Их выпускали: люди Акэти расступались перед ними, как расступаются перед водой. Женщины бежали, спотыкаясь, в саже, в разорванных рукавах; одна упала у самого проулка, и Цубамэ, не думая, подхватила её под локоть.

Женщина была немолодая, с белым от ужаса лицом, и говорила, говорила, будто не могла остановиться:

— Господин проснулся от шума… думал, слуги подрались… Потом крики, стрельба. Он спросил: мятеж? Чей? Ему сказали: колокольчик. Акэти. — Она всхлипнула. — А он сказал: «Дзэхи ни оёбадзу». И взял лук. Стрелял, пока не лопнула тетива. Потом копьё. Его ранили в руку… Он сказал нам: женщинам вреда не будет, уходите скорее. И ушёл внутрь. И задвинул двери.

Она оттолкнула Цубамэ и побежала к реке, так и не поняв, кому всё это рассказала.

«Дзэхи ни оёбадзу». Что тут рассуждать. Так тому и быть. Дзинтаро смотрел, как над Хонно-дзи растёт огонь, и думал, что этот человек и под конец говорил коротко.

Цубамэ смотрела туда же. На лице у неё не было ничего — ни радости, ни горя. Как у человека, у которого вынули из рук вещь, которую он держал так долго, что руки забыли, как быть пустыми.

Уходить надо было на восток, прочь от войска, но восточный конец проулка перегородили. Десяток асигару с колокольчиками на шляпах стоял поперёк, фитили тлели.

Ко-гасира шагнул вперёд — широкий, в копоти по самые глаза, — поднял фонарь и замер.

— Дзин, — сказал Ёсаку.

Такого лица у него Дзинтаро не видел никогда: белое под сажей, губы дрожат, будто его ударили и он ещё ждёт второго удара.

— Дзин… — Ёсаку шагнул ближе и понизил голос, хотя вокруг грохотало так, что никто бы не услышал. — Нам говорили — идём на Иэясу. Уэсама велел, так нам сказали. Шли всю ночь. А у реки… — Он сглотнул. — Там же Уэсама, Дзин. Там Уэсама. Нам говорили…

Он не договорил. Посмотрел на Цубамэ, на Кохэя, на свёрток в тряпье у Дзинтаро за плечом. Ничего не спросил. Отцепил от пояса горлянку и сунул другу в руки:

— На. Глотни.

В горлянке была вода, тёплая, с привкусом тыквы. Дзинтаро глотнул и отдал. Ёсаку повесил горлянку обратно на пояс, туда, где она висела с Нагасино, повернулся к своим и рявкнул:

— Пропустить! Горожане!

— Ко-гасира, у него же меч… — начал кто-то.

— Горожане, я сказал!

Десяток расступился. Дзинтаро прошёл так близко, что задел друга плечом — тем самым, левым, раненным у частокола.

— Живи, Дзин, — сказал Ёсаку ему в спину.

На углу Дзинтаро обернулся. Ёсаку стоял в проулке с фонарём, большой, широкий, неподвижный, и смотрел на дым над храмом. Таким он его и запомнил.

На углу Абуранокодзи из дыма вышел Сёгэн.

Без шляпы, в ночной одежде, наспех перетянутой поясом. Меч в левой руке — неловко, но твёрдо; правая, в грязной ткани, прижата к груди. Он увидел их и остановился, и лицо его, всегда неподвижное, дрогнуло. Он втянул воздух.

— Полынь, — сказал Сёгэн. — Ига. — Он смотрел на Цубамэ. — Так вот чьё это дело.

— Это Акэти, — сказал Дзинтаро. — Ты не видишь знамён?

Сёгэн не слушал. Он всю жизнь ловил людей Ига, и вот они стояли перед ним — в эту самую ночь, у этих самых ворот. Больше ему ничего не нужно было знать.

Он бросился на Цубамэ.

Дзинтаро успел. Безымянный клинок вышел из тряпья с сухим шорохом, принял первый удар у самой рукояти — сталь запела чисто, без трещины, — принял второй. Сёгэн бил левой, и бил хорошо: кто его учил, учил на совесть. На третьем ударе Дзинтаро не стал защищаться. Шагнул навстречу, как шагают в пролом, — и клинок вошёл Сёгэну под ключицу.

Сёгэн выронил меч. Отступил на шаг, на другой. Сел у стены — аккуратно, подобрав полы, как садится вежливый гость. Посмотрел на Дзинтаро снизу вверх.

— Не уберёг, — сказал он удивлённо. — Опять… Кога…

И больше ничего не сказал.

Дзинтаро не понял, при чём тут Кога. Понял только, что Сёгэн умер, так и не узнав, чьё это было дело. И что, второй раз подняв клинок на своего, он в этот раз не отсёк лишнее. Он взял жизнь. Отвечать за неё — ему.

Кровь стекала по стали, по дождевым каплям хамона. Сёан сказал правду: полированный клинок врать не умеет.

Цубамэ подошла к мёртвому. Постояла. Потом подняла из грязи его веер, сложила и вложила ему в левую руку — туда, где тот лежал всегда.

— Он был хороший охотник, — сказала она. — Просто не на ту птицу.

По улицам бежали люди и кричали, и сквозь крик Дзинтаро выхватил:

— …Молодой господин из Мёкаку-дзи ушёл в Нидзё! В новый дворец! Мураи-сама с ним!..

Мураи. Наместник, при котором ночевал Хирата.

— Под мостом, что ведёт к Гиону, — сказал Дзинтаро. — Жди до полудня.

— А если не придёшь? — спросила Цубамэ.

— Приду.

Она не стала спорить. Схватила Кохэя за рукав и нырнула в дым, к реке. Дзинтаро побежал на север.

К Нидзё Син-госё он добрался в час Дракона. Дворец уже был окружён: колокольчики стояли на всех улицах, стрелки Акэти лезли на крышу соседней усадьбы — Коноэ, сказал кто-то рядом — и били оттуда во двор, сверху, как бьют уток на пруду.

Потом стрельба стихла. Ворота приоткрылись, и из них вынесли паланкин: принца с домочадцами выпускали из дворца, и люди Акэти расступились. За паланкином потянулись женщины в придворных одеждах, слуги, придворные; кто-то уронил в грязь лакированный ларец и не стал поднимать, где-то плакал ребёнок, и плач уплывал вместе с паланкином по улице, всё тише. Дзинтаро пошёл против них, пригнувшись, плечом вперёд, — и никто его не остановил. Внутри никому не было дела до ещё одного человека с мечом.

Во дворе горел павильон. У внутренних ворот рубились. Седой старик в панцире поверх ночной одежды — сам наместник Мураи, понял Дзинтаро, — стоял на ступенях и отдавал приказы так спокойно, будто распределял караулы на праздник. Над головами дерущихся Дзинтаро увидел высокого чёрного человека — того самого, с конного смотра, — с длинным мечом в руках; люди с колокольчиками на шляпах пятились от него, как пятятся от быка. В глубине, у главных покоев, мелькнул молодой господин — без шлема, с копьём, — тот, что вчера смеялся в седле.

Хирату он нашёл у веранды.

Старик сидел, привалившись к столбу, с копьём поперёк колен. На груди, под вчерашней парадной накидкой, расплывалось тёмное пятно. Он поднял голову, увидел Дзинтаро и ничуть не удивился.

— Хорошо бьют, мерзавцы, — сказал он и кивнул на крышу усадьбы. — С крыши. Не я учил.

— Кюдзаэмон-доно…

— Молчи. — Хирата пошарил у пояса беспалой рукой и отвязал узелок. — Мой мэйбуцу. Бери.

Дзинтаро взял. Сквозь ткань прощупывалась чашка, тёплая, с отбитым краем.

— Твоя ласточка жива? — спросил Хирата.

— Жива.

— Хорошо. Хоть кто-то. — Он прикрыл глаза. — Хюга-сама, значит. Помнит всех по именам. Может, и нас вспомнит.

— Иди, — сказал он, открыв глаза. — Это не твоя смерть. Твоя будет потом, у горна, лет через сорок, с внуками. — Он закашлялся, и на губах выступила кровь. — Я ничего не видел. Глаза старые. Иди, Мумэй. Так-то.

Дзинтаро не двинулся. Тогда Хирата толкнул его древком в грудь — несильно, но так, что Дзинтаро отступил.

— Пошёл вон, кузнечонок. Дай старику спокойно посидеть.

Дзинтаро пошёл. У стены сада он обернулся. Хирата сидел прямо, лицом к воротам, с копьём на коленях — как хозяин, который ждёт гостей к чаю.

К полудню дворец горел весь. Дзинтаро ушёл через задний сад, через стену, по крышам сараев, как уходят кошки и дым, и долго шёл узкими улицами, где пахло гарью и никто ни о чём не спрашивал. Клинок, снова завёрнутый в тряпьё, висел за спиной. Узелок он нёс в руках, прижав к груди, как несут живое.

Камогава блестела на солнце — широкая, мутная после дождей, равнодушная. За спиной над городом стояли два дыма, над Хонно-дзи и над Нидзё, и ветер медленно сводил их в один.

Он спустился к воде у моста, что вёл к Гиону. Всю дорогу он думал, что не дойдёт. Дошёл.

Под мостом, в тени, у самой воды, сидели двое. Кохэй, обхватив колени. И Цубамэ — прямая, неподвижная, с коробом Гэнсая за спиной. Она подняла голову, увидела его и встала.