Пятьдесят лет

Жизнь человека — пятьдесят лет;

рядом с вечностью небес

она лишь сон, лишь видение.

— из танца «Ацумори», любимого Нобунагой

Хирата пришёл в час Дракона — в парадной накидке с жёсткими плечами, в которой был похож на старую цаплю, по ошибке надевшую чужие перья.

— Не смейся, — сказал он с порога. — Сам знаю. Наместник велел сопровождать господ придворных. Сегодня в Хонно-дзи чайное собрание. Уэсама привёз из Адзути тридцать восемь сокровищ — чайницы, чаши, кувшины, свитки — и будет показывать столице, кто тут главный. — Он огладил накидку беспалой рукой. — Щербатых чаш там нет. Уэсама таких не держит.

— А вы?

— А меня дальше ворот не пустят. Постою, погляжу на паланкины. Старая кляча у коновязи. — Он присел на край помоста и понизил голос, хотя Сёан был в задней комнате и слышал через стену только то, что хотел. — Знаешь, какой танец он любит? «Ацумори». «Жизнь человека — пятьдесят лет». Пляшет его сам — я видел однажды, давно. Ему сейчас под пятьдесят. А мне шестьдесят. — Хирата усмехнулся. — Выходит, я десять лет живу в долг, как пьяница у виноторговца. Рано или поздно придут за долгом.

Он посмотрел на Дзинтаро внимательнее, чем обычно. Дзинтаро выдержал взгляд, и Хирата, помедлив, встал.

— Вечером зайду. Расскажу, из каких чашек пьют богатые. Так-то.

День тянулся, как мокрая верёвка.

По Абуранокодзи несли паланкины — лакированные, с опущенными шторками, с гербами старых домов, о которых Дзинтаро знал только, что они старые. За паланкинами шли слуги с коробками подарков, за слугами — зеваки. У ворот Хонно-дзи стояла стража — больше, чем вчера, но ненамного. Где-то в этой суете был Хирата, цапля в чужих перьях.

Дзинтаро сидел у чана и не мог держать ритм. Камень шёл то быстрее, то медленнее, и дважды он сбил угол так, что Сёан, не поворачивая головы, сказал из задней комнаты:

— Руки у тебя сегодня чужие. Положи. Испортишь чужой клинок — будешь платить своим.

Он положил. Сёан вышел из задней комнаты, нащупал помост и сел рядом, вытянув больные ноги.

— В этом городе всё уже было, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Семнадцать лет назад люди Миёси пришли убивать сёгуна. Прямо здесь, в столице, во дворце. Говорят, он воткнул в пол десяток мечей и рубился, меняя их, как писец меняет кисти, пока не затупит. — Старик пошевелил пальцами, будто трогал сталь. — Два из тех мечей потом принесли мне. Из пепла. Я их полировал месяц. Один так и остался тусклым — огонь выел ему душу. А второй отошёл. Сталь, если она честная, помнит огонь, но огнём не становится.

Дзинтаро не спросил, зачем он это рассказывает. Сёан никогда не отвечал на такие вопросы.

Он вышел к порогу. Небо было серое, тяжёлое, но дождь держался.

Под вечер по улице проехал всадник со свитой — молодой, прямой, с усами, в хорошей дорожной накидке. Смеялся чему-то в седле, запрокинув голову. Прохожие кланялись. «Молодой господин, — шептали. — К отцу». Дзинтаро узнал его не сразу. Семь лет назад, на дороге к Нагасино, этот юноша ехал за отцом, и Дзинтаро, мальчишка из Сэки с колом и верёвкой на плече, подумал тогда: мы ровесники, а он — наследник. Теперь наследник вырос, у него были усы, и Гифу, и полстраны впереди. А у Дзинтаро — ведро с водой.

Нобутада въехал в ворота Хонно-дзи. Дзинтаро вернулся к чану.

Хирата вернулся в час Собаки — навеселе, с распущенным воротом.

— Видел, — сказал он, садясь. — Всё видел. Не близко, но видел. Чайницы, за каждую из которых дают замок. Чашки с китайских кораблей. Кувшин, за который кто-то когда-то отдал голову. Придворные ахали, как девки на ярмарке. Уэсама был весел, шутил, смеялся. Завтра, говорят, на запад. — Он развязал узелок, достал «Щербатку», налил в неё холодного чаю из чайника Сёана и выпил, как пьют лекарство. — Тридцать восемь сокровищ — и ни одной щербинки. Скучно, Мумэй. Ни одной щербинки — значит, ни одной истории.

Он повертел чашку в пальцах и провёл большим пальцем по отбитому краю.

— А ты весь день сидишь, как лис в ловушке. — Хирата не смотрел на него. — Не рассказывай. Я не спрашиваю. Я старый, мне поздно выбирать: я выбрал при Окэхадзаме, когда бежал за его конём, и с тех пор бегу. — Он помолчал. — А ты выбирай сам. Только так, чтобы потом подписаться.

Он завязал «Щербатку» в узелок, поднялся, скрипнув коленями, и пошёл к двери.

— Наместник велел ночевать при нём, — сказал он с порога. — Утром у Мураи-сама дела с молодым господином. Спи, Мумэй.

Дзинтаро смотрел ему в спину, пока спина не растаяла в темноте. Хирата шёл медленно и чуть припадал на левую ногу. Раньше он так не ходил.

Потом он долго сидел один у погасшего чана. Выбирай сам. Можно было пойти к воротам Хонно-дзи и сказать страже: у рва ночью будут люди из Ига. Тогда Уэсама будет жить, а Цубамэ и Кохэй — нет, и это будет его подпись. Можно было пойти с ней, показать, где ров мельче и где спят часовые, — и тогда под её делом будет стоять и его имя, рядом с сожжённой Кирихарой, на одном хвостовике. Можно было лечь спать. Это тоже была бы подпись, только самая трусливая.

Он развернул бумагу на десятом свёртке — самую малость, чтобы увидеть сталь. В свете масляной плошки по клинку бежали круги от капель, будто в мастерскую тихо вошёл дождь. Отец прятал в сталь дождь и не посмел подписаться. Сын носил её семь лет и не знал, что прячет.

В час Крысы Дзинтаро снял со стойки десятый свёрток.

Бумага зашуршала. Сёан в задней комнате перестал храпеть.

— Чужой заказ забирают? — спросил он в темноту.

— Хозяин пришёл.

— Хозяин пришёл — забирай, — сказал Сёан. — Только помни: он теперь полированный. Врать не умеет. Что сделаешь — всё на нём будет видно.

Ночь была летняя, самая короткая в году, и самая тёмная: первая ночь новой луны. Над Абуранокодзи не было ни огонька. Во рву Хонно-дзи орали лягушки — так громко, что заглушали шаги.

Они были у рва со стороны Нисикикодзи, под старой сосной, где ров мельче всего. Четверо. Цубамэ, Кохэй с ружьём, Тобэй с ножом, Маго с верёвкой, свёрнутой в кольца, и крюком.

Дзинтаро вышел из темноты, и Тобэй развернулся к нему с ножом. Цубамэ остановила его рукой.

— Пришёл сказать, где стража? — спросила она.

— Нет.

Он встал между ней и валом. Просто встал — спиной к воде, лицом к ней. Она подняла руку с крюком, и он поймал её запястье — не сжимая, как ловят падающую чашку.

— Войдёшь — я войду с тобой.

— Зачем?

— Затем, что я здесь. — Он говорил тихо, и лягушки почти заглушали его. — У синоби нет имени, так ты говорила? Будет. Войдёшь туда — и вот это станет твоим именем. Им тебя и назовут, пока будут помнить. — Он помолчал. — И я под ним подпишусь. Рядом.

Цубамэ смотрела на него. Верёвка висела у неё в руке, крюк тихо позвякивал о камень.

— Он сжёг Ига, — сказала она. — Он смотрел на неё с холма, как на поле.

— Сжёг, — сказал Дзинтаро. — Я там был. Я знаю, как это пахнет. — Он помолчал. — Ты хочешь, чтобы так пахло от тебя?

— Гэнсай сказал: выбирай живых. — Голос у неё сорвался, впервые за всё время, что он её знал. — Кто здесь живой, Дзинтаро? Ты? Я? Там, за валом, — живой. Он живой, а Гэнсай — нет.

Ответа у него не было. Он просто стоял.

— Сестрица! — прошипел Кохэй. — Он же из них! Он нас держит, пока стража…

— Нет здесь стражи, — сказал Маго, глядя на вал. — Спят.

— Время уходит, — сказал Тобэй. — Решай.

Она не вырвала руку. И не опустила. Стояла, и Дзинтаро видел в темноте только её глаза и железную шпильку в волосах, на которой не было ни единого блика, потому что светить было нечему.

Лезть собирались в час Быка, когда сон крепче всего. Час Быка прошёл. Она так и стояла, потом опустилась на корточки у воды, не выпуская верёвки, и он отпустил её запястье и сел напротив. Кохэй ругался шёпотом, Тобэй молчал, Маго смотрел на вал. Где-то далеко прошёл ночной сторож, постукивая колотушками, и стук затих за поворотом. Из-за вала, из глубины храма, донёсся чей-то смех — короткий, сонный — и оборвался. Потом ударил колокол: начался час Тигра.

Потом лягушки замолчали.

Все разом, как по команде. И в тишине, с запада, со стороны Кацуры, пришёл звук — сначала не звук даже, а дрожь, которую чувствуешь подошвами раньше, чем ухом. Потом звук. Шаги. Тысячи шагов, ровных, тяжёлых, не конских — людских. Звяканье, скрип, короткие окрики. Будто на город катилась река.

Дзинтаро знал этот звук. Так звучала колонна в тумане перед Кирихарой. Так звучит войско, входящее в долину.

В переулках к западу замелькали факелы. Потом ещё. Потом огни пошли по всем улицам сразу, заливая их, как вода заливает рисовые поля, и над огнями, над крышами, над головами поднялись знамёна — белые, с голубыми колокольчиками. Впереди шли стрелки. Фитили тлели у них в руках — сотни красных точек, как светляки над рисовым полем в шестую луну. Дзинтаро машинально начал их считать и сбился на четвёртом десятке.

Колокольчик Акэти.

Кохэй опустил ружьё. Тобэй выронил нож и не стал поднимать. Маго отступил в тень сосны. Никто из них не сказал ни слова.

Цубамэ медленно выпрямилась. Лицо у неё было белое, как бумага в фонаре.

— Кто-то пришёл за ним раньше меня, — сказала она.