Туман над Ига

— Сын решил удивить отца, — сказал Хирата.

Это было в середине девятой луны, в час Тигра, когда лагерь в горах Исэ подняли по тревоге и по рядам побежали гонцы с приказом: выступаем. Хирата сказал это негромко, затягивая шнуры наплечников, так что услышали только Дзинтаро и Ёсаку.

— Отцы этого не любят, — добавил он. — Так-то.

Два месяца рота простояла в Исэ без дела. Ёсаку скучал и считал дни до зимы. Хирата кашлял. Дзинтаро чистил ружьё, которое не нужно было чистить, и по вечерам трогал сквозь кожу мешочка на поясе круглое стекло — как трогают чётки. О ней за эти два месяца не было ни слова, ни слуха. Он и не ждал: ласточка, улетевшая на юг, не пишет писем.

Нобукацу, второй сын Уэсамы, наследник дома Китабатакэ, объезжал войско при факелах. Ему был двадцать один год — ровесник Дзинтаро, — и доспехи на нём были новые, с позолотой, не знавшие ни одной зарубки. Он смеялся, кричал что-то своим военачальникам, и конь под ним плясал, чуя всадника. Восемь тысяч человек собрал он в Исэ за эти дни — и ни одного гонца, говорили в войске, не послал в Адзути.

Кусакабэ Сёгэн стоял у коновязи, в стороне от огня, и смотрел на молодого господина. Два месяца он был при Нобукацу «глазами Уэсамы», как говорили в лагере — не слишком громко.

— Уэсама знает? — спросил его Хирата, проходя мимо.

Сёгэн повернул голову. Лицо у него было, как всегда, вежливое и пустое.

— Я служу, Хирата-доно. Остальное — не моё дело.

Войско выходило несколькими колоннами, разными перевалами. Роту Хираты поставили в ту, что шла дорогой Исэдзи.

Дзинтаро услышал название и остановился посреди сборов с фитильным футляром в руке.

«Это в горах, на востоке, у дороги в Исэ», — сказала она тогда, в лодке, под дождём.

— Ты чего встал? — толкнул его Ёсаку. — Пошли, Дзин. Ига — это же деревни одни. Крестьяне с вилами. Во! К зиме вернёмся с добычей.

Дорога поднималась на перевал долго, петлями, через мокрый лес, и спускалась в Ига ещё дольше.

Туман лежал в ложбинах, как вода. Сверху, с перевала, казалось, что внизу не долина, а озеро — белое, неподвижное, — и из него торчат только верхушки сосен да крыши храмов на горах. Потом войско вошло в туман, и мир сузился до десяти шагов.

Деревни стояли пустые. Террасы полей спускались ступенями — Дзинтаро вспомнил, как она сказала однажды: «У нас поля лестницей», — и на каждой ступени торчала только стерня: рис убрали весь, до последнего колоса. В домах — холодные очаги, пустые кладовые, двери настежь. Ни курицы, ни собаки. Ни одного человека.

— Сбежали! — радовался Ёсаку. — Испугались!

— Убрали рис, увели скот и ушли, — сказал Хирата. — Это не испуг, болтун. Это хозяйство.

Дзинтаро смотрел на каждую кровлю, мимо которой они проходили. На каждую стреху. Под одной он увидел пустое ласточкино гнездо — глиняную чашечку, прилепленную к балке, — и сердце у него стукнуло не в такт. Ласточки давно улетели. Все до одной.

Где-то здесь, думал он. Где-то здесь — она.

Фитили сырели в тумане, как под дождём. Ёсаку потирал левое плечо — старую рану, которая ныла к непогоде, — и ругался сквозь зубы. Хирата кашлял по утрам, сухо и долго, и сердился, когда на него смотрели.

На привале он долго глядел в белую стену перед собой, а потом прочёл:

Сын ищет славы — / находит в Ига туман / и мокрые ноги.

— Плохо, о-касира.

— Правда всегда плохо звучит, Мумэй.

На второй день Дзинтаро заметил на тропе пучок травы, завязанный узлом. Потом ещё один — у поворота, на камне. Потом надломленную ветку бамбука, повисшую над дорогой, как указательный палец. Однажды он видел, как она завязывала такие узлы на шнурке, не глядя, пока болтала с лодочниками.

— О-касира, — сказал он тихо. — Нас считают.

Хирата посмотрел на узел, потом на склоны, белые от тумана.

— Давно, Мумэй, — сказал он. — С самого перевала.

В первую ночь в долине, в час Крысы, из тумана пришли люди Ига.

Сначала был звук — не крик, а шорох, будто по всему лагерю разом прошёл ветер. Потом крики, сразу со всех сторон, так что нельзя было понять, откуда бьют. Стрелы летели из темноты, и не было видно, кто их пускает. Кто-то опрокинул жаровню; факелы гасли один за другим, словно их задували нарочно. Кони рвали привязь и неслись сквозь лагерь, топча спящих. Люди вскакивали, хватали копья, рубили тени — и тени падали, крича голосами своих.

— Держи строй! — Голос Хираты перекрыл всё. — Фитили под шляпы! Не стрелять! Кольцом, спина к спине!

Рота встала кольцом: тридцать человек, стволы наружу, фитили спрятаны. Дзинтаро стоял плечом к плечу с Ёсаку и видел, как в тумане мечутся огни и падают люди, — и не стрелял. Стрелять в туман — значит стрелять в своих.

Один раз прямо перед кольцом, шагах в десяти, из белого выскользнула тень — невысокая, быстрая, пригнувшаяся, — и у Дзинтаро остановилось сердце. Тень метнулась в сторону, и он увидел широкие плечи и лысую голову. Не она. Он выдохнул и понял, что всё это время держал ружьё стволом в землю.

К рассвету всё стихло. Так же внезапно, как началось.

На тропе у их кольца лежали трое — свои, асигару из соседней роты, зарубленные своими же, в темноте, по ошибке. Людей Ига среди мёртвых не было ни одного.

Вторая ночь была такой же. Только ближе.

К утру третьего дня по колонне поползла весть: на другом перевале убит Цугэ Сабуродзаэмон, один из старших военачальников, и его колонна разбита. А следом, без приказа, раньше приказа, войско Исэ побежало. Бросали обоз, бросали раненых, бросали знамёна.

Приказ всё-таки пришёл — в час Дракона, у брода через горную речку: рота Хираты прикрывает отход.

Над дорогой, на склоне, стояла бамбуковая роща — густая, тёмная, с узкими проходами между стволами. Хирата поставил туда Дзинтаро и ещё пятерых стрелков.

— Держишь, пока пройдут раненые. Потом — вниз, к броду. Бегом. Понял?

— Понял, о-касира.

Хирата посмотрел на него дольше, чем нужно, будто хотел сказать ещё что-то, и не сказал. Повернулся и пошёл к броду, прихрамывая.

Они залегли за стволами. Внизу по дороге ползли носилки, хромали люди, тащились волы без погонщиков. А по тропе сверху, из тумана, уже шли тени.

Первый залп лёг ровно: шесть вспышек, дым, крики на тропе. Тени отпрянули. Второй — реже: у двоих фитили уже шипели. На третий не зажёгся ни один. Туман сел на огоньки так же, как когда-то морось на стене, и фитили погасли один за другим.

— Мумэй! — крикнул снизу Хирата. — Назад!

Дзинтаро видел: на броду ещё носилки. Ещё двое. Ещё одни.

— Идите, — сказал он своим пятерым. — Я догоню.

Они побежали. Последним мимо него, волоча за ремень чужое ружьё, пробежал Ёсаку — оглянулся, раскрыл рот, но Дзинтаро махнул рукой: иди. И Ёсаку ушёл вниз, в туман.

Дзинтаро положил мёртвое ружьё на землю и вынул клинок.

Они пришли сквозь бамбук, не раздвигая стволов, — так, как она учила его ходить по тростнику. Трое. Может, четверо.

Первый удар он принял на клинок, и бамбук рядом загудел, как колокол, когда чужое лезвие соскользнуло и ушло в ствол. Клинок держал. Отцовская сталь не дала ни одной фальшивой ноты. Стволы стояли так тесно, что замахнуться было негде, и он бил коротко, от пояса, как в кузне сбивают окалину. Раз, — считал он. Вдох. Удар. Два. Он полоснул по руке с ножом — человек отшатнулся, выронив нож. Три. Второй бросился снизу; Дзинтаро ударил по бедру и увидел, как тот осел на колено.

Он не добивал. Он не смог бы сказать почему — как не смог сказать тогда, на стене. Эти люди в тёмном могли быть её соседями. Её роднёй. Кем угодно.

Четыре — и он не услышал шагов за спиной.

Удар пришёлся по затылку — тупой, тяжёлый, шестом. Мир качнулся. Бамбук над ним поплыл, как отражение в воде. Земля ударила в лицо и пахла прелым листом.

Он ещё чувствовал чужие руки — быстрые, умелые. С него сняли пояс с клинком. Кожаный мешочек. Кто-то поднял ружьё и присвистнул, как мальчишка.

— Настоящее! — сказал ломкий голос. — Чур, моё!

— Тихо ты, — оборвал другой.

Потом стало темно.

Он пришёл в себя оттого, что его тащили вверх.

Руки были связаны за спиной, голова гудела, и каждый шаг отдавался в ней ударом молота. Его вели по узкой тропе между террасами — ступень за ступенью, вверх, в туман. Пахло дымом и мокрой землёй. Где-то кричал петух. Значит, отсюда люди не ушли, подумал он смутно. Здесь живут.

Потом была деревня: кровли, бамбуковые изгороди, дым из дымовых отверстий, чьи-то лица — молчаливые, неприветливые. Из-за изгороди на него смотрели дети — без страха, с любопытством, как смотрят на пойманного зверя. На горе над деревней темнел храм. Его втолкнули во двор и поставили на колени.

Перед ним на циновке сидел старик — худой, седой, в поношенной накидке, — и рядом с ним стоял короб, дорожный короб торговца лекарствами, с десятками маленьких ящичков. Старик смотрел на Дзинтаро спокойно, как смотрят на погоду. Потом закашлялся, долго, согнувшись, и Дзинтаро вдруг вспомнил, как она сказала в лодке: «Меня вырастил старик, который торгует лекарствами».

— Опять фитиль отсырел, стрелок? — сухо спросил за спиной старика знакомый голос.