Дождь в тростниках

После той ночи Сёгэн ходил по рынку с клочком синей ткани.

Он не прятал его. Заходил в лавку, вежливо здоровался, покупал какую-нибудь мелочь — иголку, пучок лука, — а потом, расплачиваясь, наклонялся к рукаву хозяйки, как будто разглядывал узор. Торговки смеялись ему вслед: мэцукэ, мол, на старости лет стал нюхать девок. Сёгэн не обижался. Он кланялся и шёл дальше.

К лавке у моста он подходил дважды. О-Суэ щебетала, наливала ему чай, и от неё пахло только дымом очага и мокрыми досками. Никакой полыни. Сёгэн пил, хвалил чай и уходил.

Дзинтаро видел это каждый раз, издали. И каждый раз злился — на Сёгэна, на себя, на неё. На неё — сильнее всего. И не умел.

В начале шестой луны, в час Крысы, он пришёл в кузницу стройки.

Матабэй храпел на мешках с углём, обняв пустой кувшин. Горн едва тлел. Дзинтаро раздул его мехами — медленно, как отец, пока угли не налились красным, потом жёлтым, — и положил в огонь железный гвоздь, длинный, в палец толщиной, из тех, какими сшивали балки башни.

Он не думал, что будет ковать. Руки знали сами.

Гвоздь раскалился. Дзинтаро вынул его клещами, положил на наковальню и ударил. Раз. Звон ушёл под крышу, и Матабэй всхрапнул и не проснулся. Два. Три. Он расплющил конец, раздвоил его зубилом — хвост. Вытянул и сузил середину — тело. Отогнул две тонкие полосы — крылья, узкие, острые, отведённые назад, как у птицы, которая режет воздух над самой водой. Маленькая головка, намёк на клюв. А из другого конца — длинный стержень, гладкий, чтобы входил в волосы и держался.

Он считал удары. На сто сорок третьем остановился, опустил шпильку в воду, и вода зашипела — так же, как когда-то шипел фитиль на стене.

«Сталь не врёт», — говорил отец. Дзинтаро держал на ладони железную ласточку, ещё тёплую, и смотрел на неё. Почему ласточка — он себе не ответил. Не захотел.

На мешках заворочался Матабэй, приоткрыл один мутный глаз.

— Гвоздь для башни извёл, — пробормотал он. — Узнают — голову снимут.

— Не узнают.

Матабэй прищурился на шпильку в его пальцах, хмыкнул и перевернулся на другой бок.

— Красивая, — сказал он уже в стену. — Дурак ты, стрелок. Кузнец, а дурак.

Дзинтаро поставил рядом с ним полный кувшин и ушёл, пряча ласточку за пазухой.

Дождь пошёл в середине шестой луны и не прекращался три дня.

На третий вечер, в час Пса, он взял у старого рыбака лодку — за мон и обещание вернуть к утру — и завёл её в тростник за старой пристанью, туда, где стебли смыкались над водой. Она уже ждала на мостках. Прыгнула в лодку, не качнув её.

Дождь шуршал по тростнику, по воде, по соломенному плащу, который он натянул над ними обоими. Лодка стояла в зелёной темноте, как в доме без стен. Где-то рядом, не боясь людей, квакали лягушки. Пахло мокрой соломой и речной тиной. Её рука лежала на борту, совсем близко от его руки, и была холодной, как вода.

Она молчала долго. Потом заговорила — и это был тот голос, который он слышал в башне. Ни щебета, ни насмешки.

— Я из Ига. Из деревни Кирихара, это в горах, на востоке, у дороги в Исэ. Меня вырастил старик, который торгует лекарствами. Совет прислал меня сюда смотреть за крепостью Оды — сколько ружей, сколько лодок, сколько людей. Потом велели войти в башню. — Она помолчала. — Я брала у тебя слова. Какие ворота, какой час. Ты не знал. Совету я сказала, что ты наш, что ты всё знаешь и всё делаешь. Это неправда. Но они думают так.

Дождь шуршал.

— Дома меня зовут Цубамэ.

— Почему ты говоришь это сейчас? — спросил он.

— Потому что тот, с веером, нюхает рукава. Рано или поздно он унюхает. — Она смотрела на дождь, не на него. — Я не хочу, чтобы ты узнал это от него.

Дзинтаро не ответил. Он сидел и считал вдохи — свои, её, дождевые капли, стекающие с края плаща. Двадцать. Сорок. Он ждал, что внутри что-нибудь треснет, зазвенит не так. Не треснуло.

Потом он развязал шнурок на рукояти, вынул бамбуковый штифт, снял рукоять и положил клинок ей на колени — голым хвостовиком вверх.

— Отец ковал его в год, когда я родился, — сказал он. — Все свои клинки он подписывает. Здесь, на хвостовике: имя, место, год. А этот не подписал. Сказал: подпишешь сам, когда будешь знать, за что отвечаешь. Дома, потом, сказал ещё: подпись — это клятва. Мастер отвечает за всё, что сделает клинок. На этот — ему не хватило смелости.

Цубамэ смотрела на хвостовик. Потом провела по нему пальцем — медленно, от края до края, по чистому, тёмному железу, где не было ни одного знака.

— Здесь пусто, — сказала она.

— Пока.

Он собрал клинок, вложил в ножны. Потом достал из-за пазухи то, что носил там уже полмесяца, и положил ей в ладонь — в правую, со шрамом.

Она раскрыла пальцы. На ладони лежала железная ласточка: раздвоенный хвост, узкие крылья, острый клюв.

Цубамэ смотрела на неё очень долго. Потом подняла глаза.

— Ты знал?

— Нет.

Она засмеялась — тихо, почти беззвучно, и смех у неё дрожал. Подняла руку и вколола шпильку себе в волосы, над ухом, одним точным движением, как будто носила её всю жизнь.

— Дзинтаро, — сказала она.

Впервые. Он даже не знал, что она знает его имя.

Дождь шёл до рассвета. Той ночью он не считал ничего.

В седьмой луне люди Сёгэна взяли на дороге в Кога торговца гребнями.

Дзинтаро узнал его, когда того вели через рынок: лоток на ремне, разбитое лицо, связанные руки. Рокубэй. Тот, кто раз в полмесяца торговался о гребне, который никто не покупал.

Амбар у конторы мэцукэ был крепкий, с толстыми стенами. Роту Хираты поставили стеречь ворота. Дзинтаро стоял у ворот с полудня до заката и слышал то, что было слышно сквозь толстые стены. Сначала — голоса. Потом — другое. Потом — долго — ничего.

Он стоял и смотрел на дорогу. Считал телеги. Считал ласточек над протокой. Считал, чтобы не слушать.

Вечером у костра Хирата сказал, ни на кого не глядя:

— Крепкий попался. Весь день молчал. К вечеру сказал одно слово — кличку. Цубамэ. Ласточка. Больше ничего. Ни лица, ни места. — Он поворошил угли. — К утру не доживёт. Так-то.

Кто-то из молодых присвистнул: «Ласточка! Ишь, красиво». Кто-то сказал, что в Ига все такие — с птичьими кличками. Ёсаку рассуждал, что за такую ласточку, небось, дадут награду.

Дзинтаро сидел у огня и держал руки на коленях, чтобы не было видно, что они дрожат.

В час Быка он отвязал лодку у рыбачьей пристани.

Шёл дождь — мелкий, тёплый, летний, — и лагуна была чёрной, как тушь. Он вёл лодку вдоль тростника без огня, по памяти, и остановился у старых мостков.

Она уже стояла там. С узелком за спиной, в тёмном, без единого звука.

— Я хотела пешком, — шепнула она, садясь. — Через Кога.

— По воде быстрее. И собаки не чуют воду.

Он грёб на юг, вдоль берега, туда, где в озеро впадает река с гор Кога. Огни Адзути — факелы на стенах, фонари у башни — медленно уходили назад, мигали сквозь дождь, а потом их закрыл мыс, и осталась только темнота и плеск вёсел. Она сидела на носу. Шпилька-ласточка в её волосах поблёскивала, когда он поворачивал голову.

Они не говорили. Всё, что можно было сказать, было сказано в тростнике.

К рассвету впереди проступил низкий берег, заросший ивняком, и устье реки, мутное от дождей. Он подвёл лодку к отмели. Она спрыгнула в воду по колено, вышла на песок и обернулась.

— Возвращайся, пока не хватились, — сказала она.

— Иди.

Она постояла ещё мгновение. Потом ушла в ивняк — и ни одна ветка не шелохнулась.

Дождь кончился. Дзинтаро сидел в лодке и смотрел на ивы, пока не рассвело совсем. На ветке над водой сидела ласточка — мокрая, взъерошенная — и чистила перья. Потом сорвалась и полетела низко над рекой, на юг, к горам. Он развернул лодку и налёг на вёсла.

Он вернулся в час Дракона. У барака, на корточках, сидел Хирата и дул в жаровню, как в то утро три года назад.

— Где был?

— Рыбачил.

— Много наловил?

— Ничего.

Хирата посмотрел на его мокрые рукава. На стёртые вёслами ладони.

— Так-то, — сказал он. — Рыбак из тебя — как из меня поэт.

И снова стал дуть в жаровню.

Рокубэй умер к утру, как и сказал Хирата. Люди Сёгэна пришли к лавке у моста в час Змеи и нашли её пустой: котелок, чашки, флажок, остывшая зола. Под стрехой ласточка кормила второй выводок.

Лица не было. Свидетеля не было. Была кличка, клочок синей ткани и запах, которого больше никто не чувствовал. И был стрелок, который однажды стоял у садовой калитки с фонарём, — но стоять с фонарём на посту не преступление.

Через десять дней пришёл приказ: роту Хираты Кюдзаэмона переводят к Нобукацу, сыну Уэсамы, в Исэ.

Сёгэн сам принёс бумагу. Он передал её Хирате с поклоном, а потом, уже уходя, остановился возле Дзинтаро и поднёс сложенный веер к подбородку.

— Подальше от Адзути, — сказал он мягко. — Поближе к Ига, Мумэй-доно.