Прорыв

Земля у прохода, разбитая за утро сотнями ног, превратилась в кашу. Колья, которые Дзинтаро три дня назад сам вгонял обухом топора, стояли в ней, как зубы в больной десне. Он видел сверху, как они шевелятся. Не от ветра — ветра не было. От рук внизу, от верёвок, от десятков спин, упёршихся в склон. Каждый рывок — и колья клонились чуть ниже, и земля у их оснований чуть сильнее вспучивалась.

Первый накренился медленно, будто нехотя. Верёвки, накинутые снизу, натянулись, запели — и кол вывернулся из земли вместе с комом глины. За ним второй. Поперечина, привязанная тем самым узлом, который не развяжет ни дождь, ни лошадь, не развязалась: её просто вырвали вместе с кольями, целым звеном, и звено поползло вниз по склону, как отломанный кусок забора, волочимый быками.

В стене открылась дыра шагов в пять. И в дыру полезли Такэда.

— Второй десяток — к проходу! — закричал Хирата. — Залп!

Выстрелили почти в упор, в лица. Передние упали, задние полезли через них. Они карабкались на поваленные колья, скользили в грязи, падали и поднимались; на спинах у многих были флажки с ромбами, у кого-то — только обломок древка. Лица чёрные от копоти, рты раскрыты. Заряжать было некогда. Двадцать движений — это целая вечность, когда враг в трёх шагах.

Рокусукэ стоял у самого пролома. Он не отступил — может, не успел, может, не захотел. Дзинтаро видел, как он перехватил ружьё за ствол, чтобы бить прикладом, как замахнулся — и как в грудь ему вошло копьё. Рокусукэ сел на землю, в грязь, с тем же удивлённым лицом, что и Сэйдзи утром. Ствол его ружья, новый, чистый, ещё ни разу не чищенный как следует, лежал рядом целый.

Железо его пощадило. Копьё — нет.

Рисовый колобок с солёной сливой, каждый вечер, хмуро, не глядя в глаза. «У меня внуков трое. Старшему пять». Дзинтаро вспомнил это разом, целиком, — и тут же забыл, потому что думать было некогда. Вспомнит потом, ночью. Всё, что не успел сейчас, он вспомнит потом.

Ёсаку закричал.

Дзинтаро обернулся на крик. Широкая спина Ёсаку, которую не спутать ни с чьей, разворачивалась к нему — медленно, как во сне. Из левого плеча торчало древко. Такэда, всадивший копьё, тянул его назад, упираясь ногой, и Ёсаку тянуло следом, а потом древко вышло, и Ёсаку рухнул лицом в грязь.

Дзинтаро бросил ружьё.

Он не думал. Рука сама легла на рукоять, и клинок вышел из ножен — второй раз в жизни Дзинтаро, первый раз против человека. Такэда, выдернувший копьё, уже заносил его для второго удара — вниз, в спину лежащему.

Вдох. Дзинтаро шагнул и ударил по древку. Клинок встретил дерево, и отдачу он почувствовал ладонями, локтями, плечами — знакомую, как удар молота по заготовке. Древко ушло в сторону.

Выдох. Шаг.

Такэда бросил копьё и выхватил меч. Два клинка сошлись, и Дзинтаро услышал звук — чистый, долгий, как тот звон под крышей кузни в ночь закалки. Ещё удар. Ещё. Он отбивал, не думая как, только считал: вдох — удар, выдох — шаг. Руки знали, как держать железо, которое бьёт по железу. Всё остальное было чужим, страшным и неважным.

Клинок держал. Удар за ударом — ни звона трещины, ни дребезга, ни щербины. «Держит», — подумал он голосом отца.

Такэда вдруг подался назад, споткнулся о поваленный кол и упал. Дзинтаро ударил сверху. Что-то стукнуло в руку, как по сырому дереву. Такэда больше не встал. Но рядом был ещё кто-то, и кто-то ещё, и кругом кололи и рубили, и Дзинтаро не успел понять — его ли рука это сделала. И потом, сколько ни вспоминал, так и не понял.

Над Ёсаку встал другой — с мечом, занесённым для удара.

Дзинтаро не успевал. Он видел это ясно и холодно, как видят трещину в заготовке, когда уже поздно: не успевает, два шага, а надо полтора.

Копьё пришло сбоку. Длинное, с простым прямым наконечником, оно ударило Такэда под мышку, в щель между пластинами панциря, и сбило его, как сбивают птицу с ветки. Хирата стоял рядом, широко расставив ноги, и держал древко — правой рукой у пятки, а левой, беспалой, тремя пальцами и ладонью, посередине. Держал крепко.

— Кузнечонок! — крикнул он. — Под руку его! Живо!

Дзинтаро сунул клинок в ножны, не вытерев. Подхватил Ёсаку под здоровую руку. Хирата — под другую, стараясь не касаться плеча. Ёсаку был тяжёлый, как мешок мокрого риса, и тащить его надо было вверх по склону, по грязи, за вторую линию кольев.

Они тащили. Дважды кто-то бросался на них сбоку, и дважды Хирата, отпустив Ёсаку, встречал его копьём — коротко, без замаха, без лишнего движения, так, как старый кузнец бьёт по заготовке: ни одного удара впустую, ни капли силы зря. И снова подхватывал.

За второй линией они уложили Ёсаку на землю. Он был белый, как рисовая бумага, губы синие. Правой рукой он сжимал горлянку на поясе — так, что побелели пальцы.

— Эх… — Ёсаку попробовал улыбнуться. — Левое… Правым ещё поем, Дзин.

— Молчи, болтун, — сказал Хирата.

Ёсаку послушно замолчал — впервые на памяти Дзинтаро послушался с первого слова. Только смотрел снизу, не отрываясь, и в глазах у него было что-то такое, от чего Дзинтаро стало неловко, будто его застали голым. Потом Ёсаку зажмурился и стиснул зубы.

Кто-то из стариков роты уже рвал на Ёсаку рубаху и затыкал рану тряпьём. Хирата выпрямился, перехватил копьё и побежал обратно, к пролому, крича что-то, чего Дзинтаро не расслышал. Дзинтаро побежал за ним.

Когда они добежали, пролом уже закрывали.

Сверху, из резерва, подошли копейщики — асигару с длинными копьями, в три человеческих роста, — встали плотным рядом и пошли вниз, опустив наконечники, как жнецы идут по полю. Такэда, прорвавшиеся за частокол, попятились, потом побежали. Копейщики теснили их через пролом, вниз по ложбине, к ручью, и ложбина наполнилась криком и лязгом.

Дзинтаро остановился у пролома, тяжело дыша. Хирата, опираясь на копьё, покосился на его ножны — из-под устья сочилось тёмное.

— Вытри потом, — сказал старик. — Кровь ржавит хуже воды. Твой отец бы тебе уши надрал.

Дзинтаро посмотрел на руки: пустые. Ружья не было.

Он огляделся — и увидел его. Ружьё из Кунитомо, которое он бросил, чтобы вынуть клинок, лежало далеко внизу, в самом устье ложбины, у тростника, куда его, видно, отшвырнули ногами в свалке. Серый ствол торчал из грязи.

Стрелок без ружья — хуже беглеца. Так говорил Хирата.

Дзинтаро пошёл вниз.

Ложбина была страшной. Мёртвые лошади — одна лежала поперёк, задрав ноги, и её приходилось обходить. Мёртвые люди, свои и чужие, вперемешку, в одной грязи. Смятый тростник. У самого ручья вода была мутной и красной, и в ней покачивался чей-то сломанный флажок. Копейщики ушли дальше, к полям; здесь, внизу, было вдруг тихо, только сверху гремело, как гром за горой. Лягушки молчали. Где-то рядом, за тростником, тяжело и хрипло дышала раненая лошадь, и от этого дыхания, мерного, как меха, Дзинтаро стало нехорошо.

Он поднял ружьё. Грязь набилась в ствол — придётся чистить. Он повернулся, чтобы идти обратно.

Из тростника на него бросился человек.

Дзинтаро успел увидеть только, что он молодой, без шлема, с растрёпанными волосами и сломанным флажком за спиной. Панцирь на нём был хороший, со шнуровкой тёмно-синего шёлка, забрызганный грязью до самого ворота, — не асигару, настоящий самурай, чей-то сын, с конём и слугой. Только коня уже не было, и слуги тоже. Меч сверкнул сверху вниз. Дзинтаро отбил его ружьём — стволом, по-кузнечному, как отбивают клещами, — бросил ружьё, выхватил клинок. Они сошлись раз, другой. На миг их глаза встретились через скрещённые клинки, и Дзинтаро увидел в чужих глазах то же, что чувствовал сам: этого не должно было быть, не сейчас, не со мной. Юноша бился яростно и неумело, как бьются от отчаяния. На третьем ударе он раскрылся — и клинок Дзинтаро рассёк ему бедро.

Юноша вскрикнул, выронил меч и упал навзничь, в тростник, у самой воды.

И стало тихо.

Сверху, над ложбиной, гремел бой — залпы, крики, ржание, барабаны. Но здесь, у ручья, в смятом тростнике, было тихо, как в кузне ночью, когда меха остановлены и слышно, как остывает металл.

Дзинтаро стоял над раненым с клинком в руке. Клинок был в крови до самой хабаки и казался чужим. Тяжёлым. Не для его рук.

Надо было добить. Так делают. Так делали все, кого он видел сегодня. А потом — отрезать голову и отнести наверх, к писцам, и за голову дадут рис, а может, что-то ещё, и Ёсаку, будь он здесь, уже тянулся бы за ножом. Надо было поднять клинок.

Руки не поднимались.

Раненый смотрел на него снизу. Он был совсем молодой — ровесник, может, даже младше. Пушок над верхней губой, который ещё не стал усами. Волосы, выбившиеся из узла, прилипли к мокрому лбу. Глаза — злые, испуганные и гордые разом. Он приподнялся на локте, стиснув зубы от боли, и спросил так, как спрашивают воины, желая знать, чья рука их свалила. Чётко, почти торжественно:

— Как твоё имя?

Дзинтаро открыл рот — и понял, что ответить нечем.

Отец бы ответил. У отца было имя, выбитое резцом на сотнях хвостовиков: «Носю Сэки-дзю Канэсигэ». Самурай ответил бы, не задумываясь: такой-то из рода таких-то, вассал такого-то, из такой-то земли. Это спрашивают, чтобы знать, от чьей руки принять смерть. Это отвечают, чтобы тот, кто умирает, не умирал от руки никого.

А у Дзинтаро было только имя, которым его звали дома, у горна. Фамилии, чтобы назвать её, как называют воины, — не было.