Красные доспехи

К часу Зайца дождь перестал.

Над Рэнго лежал туман — плотный, белый, по пояс, — и из него торчали только верхушки тростника. Залитые поля под туманом не было видно, но их было слышно: где-то там, внизу, лягушки, как ни в чём не бывало, продолжали свой ночной хор. Потом замолчали и они. Барабаны за ручьём били всё так же мерно, глухо, будто сердце большого зверя, который проснулся и ещё не решил, куда идти.

Фитили раздули. Над частоколом поплыл запах тлеющего шнура — горьковатый, как от сожжённой травы. Дзинтаро проверил затравку на полке. Потом ещё раз. Потом в третий. Запасной фитиль лежал в бамбуковом футляре у пояса, пули — в сумке, тридцать, он пересчитал их на ощупь.

Хирата шёл вдоль строя медленно, заложив беспалую руку за спину, как на учениях.

— Первый десяток — к кольям. Второй — заряжай. Третий — жди. Стрелять по моей команде, на пятьдесят шагов, не раньше. — Он остановился, посмотрел на них. — Кто выстрелит раньше, отдаст свой рис лошадям Такэда. Лошадям всё равно, а мне обидно.

Никто не засмеялся. Вдоль частокола проскакали вестовые с флажками командиров стрелков — Сассы-доно, Маэды-доно, — выкрикивая то же самое: не стрелять раньше времени, ждать, ждать. Рокусукэ, стоявший по левую руку, шептал, не переставая: «Наму Амида Буцу, Наму Амида Буцу». Ёсаку стоял по правую и молчал. Впервые с тех пор, как Дзинтаро его знал, Ёсаку молчал.

Дзинтаро вдруг вспомнил ночь закалки. Вот так же: всё уже сделано, клинок в углях, глина высохла, меха качают ровно — и остаётся только ждать цвета. Ни поторопить, ни отложить. Отец в такие минуты не говорил ни слова, только смотрел в огонь, и Дзинтаро теперь понимал почему: слова ничего не меняли. Он смотрел в туман, как отец в горн, и ждал.

Туман начал редеть. И тогда за ручьём заревели раковины.

Они вышли из тумана, как выходят из воды: сначала флажки, потом шлемы, потом кони.

Красные. Дзинтаро видел их и не мог поверить глазам. Красные панцири, красные флажки за спинами, красная сбруя, красные кисти на конских шеях — будто кто-то плеснул на склон кровью, и кровь потекла вниз, к ручью. Левое крыло Такэда. Люди Ямагаты.

Они шли не прямо на роту — наискось, туда, где южнее стояли Токугава. Навстречу им из проходов в частоколе выбежали пешие Токугава с копьями, сшиблись с передними, закричали, покатились обратно. Красная волна перелилась через Рэнго, взметнув брызги, и пошла вверх — через поля.

Земля дрожала. Дзинтаро чувствовал это сквозь соломенные подошвы, коленями, животом — как дрожит наковальня, когда по ней бьёт чужой молот. Кони шли тяжело: в залитых полях вода была им по бабки, а под водой — ил, и копыта вязли, и всадники хлестали коней, и волна замедлялась, но шла.

— Сто шагов, — сказал Хирата. Спокойно, будто считал мешки с рисом. — Восемьдесят.

Дзинтаро положил ствол на поперечину. Выбрал всадника — одного из первых, на рыжем коне, с красным флажком за спиной, на флажке чёрный знак. Прижал щёку к ложу. Всадник был так близко, что он видел, как тот открывает рот, крича что-то, и как блестят у коня белки глаз.

— Шестьдесят. Пятьдесят. Первый десяток — огонь!

Дзинтаро открыл полку и нажал спуск.

Полка вспыхнула у самого лица. Что-то горячее, колючее хлестнуло по правой скуле, будто горсть раскалённого песка, — и тут же ударило в плечо, в уши, со всех сторон разом: десять стволов, сто, тысяча, весь частокол от края до края. Мир пропал в белом дыму.

Дым густо висел в сыром воздухе и не хотел уходить. Дзинтаро стоял, оглохший, с ружьём в руках, и ждал, когда он разойдётся. Потом дым разошёлся.

Рыжий конь бежал через поле один — боком, неловко, волоча повод. Всадник лежал в воде, лицом вниз, и красный флажок на его спине медленно намокал.

Дзинтаро смотрел на него и не мог отвести глаз. Стреляли десять, стреляла тысяча — пуля могла быть чья угодно. Но целился он. Он выбрал этого человека из всех, он прижал щёку к ложу, он открыл полку. Всадник кричал — что он кричал? Имя? Боевой клич? Теперь уже никто не узнает.

— Назад! — Хирата рванул его за ворот от кольев. — Двадцать движений! Живо!

— Второй десяток — огонь!

Грохнуло слева. Дзинтаро отступил от кольев, на его место шагнул кто-то из второго десятка, а руки уже делали своё.

— Раз, — сказал он вслух. — Фитиль. Два — дулом вверх. Три — пороховница. Четыре — мерка…

Голос был чужой, хриплый, но руки его слушались.

— …шесть — пуля. Семь — пыж. Восемь — шомпол. Девять…

Красные откатились к ручью, оставив в поле коней и людей. Постояли. И пошли снова.

Теперь стреляли и оттуда. Из-за гребня, из тростника у ручья били ружья Такэда, пули стучали в колья, как град, свистели стрелы. Одна вошла в поперечину в ладони от лица Дзинтаро и задрожала. Справа кто-то вскрикнул коротко, по-детски — и Дзинтаро, обернувшись, увидел, как оседает на землю Сэйдзи, сын бондаря с их улицы, один из одиннадцати, что вышли с ним на рассвете из Сэки. Сэйдзи сел, привалившись к валу, удивлённо посмотрел на свою грудь и больше не двигался. Его ружьё так и осталось заряженным.

Дзинтаро отвернулся. Руки не остановились.

— Третий десяток — огонь!

Он утёр щёку ладонью. Посмотрел на ладонь. На ней была кровь, а в крови — чёрные крупинки, мелкие, как маковые зёрна: порох, вбитый вспышкой под кожу. Щека горела. Позже, много позже, он узнает, что эти точки не сойдут никогда, что будут с ним всю жизнь, как ожог на руке. Сейчас он просто вытер ладонь о штаны.

— …двенадцать — полкой вверх…

— Не думай, — сказал Хирата у него за спиной. — Считай.

— Считаю, — сказал Дзинтаро.

Рядом, справа, Ёсаку тоже шевелил губами. Дзинтаро прислушался сквозь грохот: «…шесть — пуля, семь — пыж…» Ёсаку, который на учениях сбивался на седьмом движении каждый раз, сейчас не сбился ни разу.

К часу Дракона страх ушёл.

Дзинтаро не заметил, когда. Просто в какой-то миг понял, что руки больше не дрожат, что он не вздрагивает от залпов, не ищет глазами Хирату, не молится. Руки работали сами — ровно, точно, как у горна: удар, поворот, удар. Двадцать движений. Шаг к кольям. Выбрать. Выстрел. Шаг назад. Двадцать движений.

Он выбирал цель так, как выбирал заготовку на наковальне: эта — нет, эта — неровная, вот эта. Вот этот всадник, который отстал от своих. Вот этот пеший, с копьём, на меже. Спокойно. Без злобы. Без мысли.

Один конь всё-таки дошёл до частокола — вырвался из поля, вынес своего всадника наверх и ударил грудью в колья. Колья выдержали. Конь встал на дыбы, закричал — страшно, почти по-человечески, — и всадник, перегнувшись через поперечину, рубанул мечом наугад, по чьей-то шляпе. Дзинтаро выстрелил в упор. Конь ещё долго бился у частокола, пока кто-то не добил его копьём.

А Дзинтаро уже считал: раз — фитиль…

И это напугало его сильнее, чем кони Такэда.

Кони — это было понятно: большие, страшные, они шли убивать, и их надо было остановить. А вот это спокойствие — откуда оно? Оно было его собственное, из его же рук, из того же места, где жило умение держать ритм молота. Его учили работать. Он и работал. Только работа была другая.

Он стал считать громче, чтобы не думать.

— …семнадцать — фитиль в курок! Восемнадцать — раздуть!

— Дзин! — Ёсаку, чёрный от копоти, с белыми зубами, орал ему прямо в ухо. Он ругался и хохотал одновременно, как пьяный, и никак не мог остановиться. — Дзин, ты чего такой спокойный? Ты что, не боишься?!

— Считаю, — сказал Дзинтаро.

В короткой тишине между залпами, когда дым отнесло ветром, он посмотрел вниз, в поле. Всадник, упавший первым, всё ещё лежал там, у межи, лицом в воде. Красное на нём уже нельзя было отличить от грязи.

К часу Лошади Такэда пошли волна за волной.

Красные откатились, и вместо них пошли другие — с другими флажками, с ромбами на белом, на чёрном, пешие, конные, — и откатились, и снова пошли. За ручьём били барабаны, ревели раковины; казалось, у Такэда нет конца. Над частоколом стоял дым, такой густой, что солнце, поднявшееся над восточными холмами, светило сквозь него тусклым медным кругом.

Стволы раскалились. Тронуть голой рукой было нельзя. На зубах скрипела сера, глаза слезились, губы потрескались от жажды, а воду из фляг пили на ходу, между девятым и десятым движением. Хирата послал Дзинтаро слушать стволы второго десятка — у одного ружья раздуло казённик, и Дзинтаро, едва стукнув, отобрал его у хозяина и швырнул за вторую линию: не стреляй — убьёт. Раненых оттаскивали назад, за вал, и оттуда доносились стоны. Рокусукэ, отстреливаясь, бормотал себе под нос песню угольщиков — про дым над горой, про дым над деревней, — и никто его не одёргивал.

Дзинтаро шагнул к кольям, положил ствол на поперечину — и замер.

Внизу, в ложбине, прямо под ними, из дыма выходили пешие Такэда. Не всадники — пешие, много, с длинными крючьями на древках и с верёвками. Они бежали к частоколу у прохода, туда, где земля была мягче всего, цепляли крючьями поперечины, накидывали петли на колья и тянули на себя — все разом, с рёвом.

— В ложбину! — закричал Хирата. — Все десятки — в ложбину, огонь!

Дзинтаро выстрелил вниз, в гущу, и увидел, как один из тянувших выпустил верёвку и упал. На его место тут же встал другой. Их было слишком много, и они не боялись — или боялись, но тянули всё равно, упираясь ногами в размокшую землю, как крестьяне, выдирающие пень.

И там, у прохода, частокол начал трещать.