Конный смотр

Мумэй! Столица шумна, чай дорог, стихов моих никто не ценит — всё как всегда. Приезжай на смотр: увидишь, как Уэсама показывает небу, кто тут главный. Кюдзаэмон.

— письмо Хираты Кюдзаэмона Дзинтаро, 2-я луна Тэнсё 9

К часу Зайца столица уже стояла у ограды.

Поле тянулось за восточной стеной государева дворца на восемь тё — ровное, как стол, засыпанное белым песком, обнесённое свежим бамбуком, который ещё пах зеленью. Его готовили месяц: сносили заборы, засыпали канавы, сгоняли на работу целые кварталы. Горожане пришли затемно, с циновками, с рисовыми колобками в листьях, с детьми на плечах, и к рассвету за оградой было столько голов, что земля под ними казалась чёрной. Над толпой, как пар над котлом, стоял гул.

Десяток Дзинтаро поставили у южного конца, где ограда поворачивала к воротам. Молодой господин Нобукацу привёл в столицу три десятка всадников — показаться отцу и государю, — а пеших стрелков отдал держать народ. Ружья стояли у ног, фитили в бамбуковых футлярах были погашены: стрелять здесь было не в кого. Старый Рокубэй, служивший ещё роду Китабатакэ, ворчал, что держать народ — всё равно что носить воду решетом. Мальчишка Сукэ вертел головой и с самого рассвета ни разу не закрыл рта.

Письмо Дзинтаро помнил наизусть. Помнить там было нечего: несколько строк кривых знаков, которые Хирата когда-то сам учил его разбирать. Письмо пришло в Исэ в начале луны, и десяток две недели дразнил своего ко-гасира тем, что ему пишут старики, а не девушки.

— Стоишь, как частокол у Рэнго, — сказали за спиной. — Хорошо стоишь.

Хирата постарел. Не сильно — так стареет хорошее дерево: потемнел, подсох, стал уже в плечах. Волосы в пучке стали цвета золы, и палку он носил теперь не только затем, чтобы бить ею бездельников. Беспалую левую руку он по-прежнему держал за поясом.

— Кюдзаэмон-доно.

— Доно? — Хирата прищурился. — Мумэй, ты что, вырос? Или это я усох? Не отвечай. Я теперь человек наместника Мураи. Ловлю карманников, разнимаю пьяных, считаю, сколько мер риса съела столица за зиму. Служба тихая, как чай без гостей. Старую клячу поставили в стойло — и кляча довольна.

Он и вправду выглядел довольным. Дзинтаро смотрел на него и чувствовал, как внутри распускается узел, который он носил затянутым с самой осени в тумане.

— А ты кого-то ищешь, — сказал Хирата, не поворачивая головы. — Глаза бегают по толпе, как у кота на рыбном ряду. Чайную лавку ищешь?

Дзинтаро промолчал.

— Молчу. — Хирата стукнул палкой по бамбуку. — Глаза старые. Ничего не вижу.

К часу Дракона ударили барабаны, и толпа ахнула разом, как один человек.

Шли отрядами. Сперва люди Нивы, распорядителя Адзути, в одинаковых накидках; за ними другие, и каждый отряд был наряднее прежнего, будто спорили не с врагом, а друг с другом. Кони были вычищены до блеска, гривы перевиты шнурами, у сёдел звенели колокольцы. Песок взлетал из-под копыт и садился на лица, и никто не утирался.

Распорядителем смотра Уэсама назначил Акэти Хюга-но ками — это знали все. Дзинтаро увидел его, когда пошли люди из Тамба: немолодой всадник, сухой, с лицом учёного, сидел в седле прямо, как кисть в руке каллиграфа. У ложи государя — высокого помоста под пологом, откуда за полем следили невидимые глаза, — он спешился и поклонился так, будто кланялся книге. Садясь обратно, он что-то сказал асигару, державшему стремя, и тот покраснел до ушей.

— По имени назвал, — сказал рядом кто-то из толпы. — Он всех своих по именам знает.

Среди пеших людей Акэти, за конём своего командира, шёл Ёсаку. Новая лакированная шляпа с голубым колокольчиком, новый наплечник, а на поясе — та же старая горлянка, которую ему дала мать в Накамуре. Шёл он так, словно конь был под ним, а не рядом: задирал подбородок, пружинил в коленях, косился на толпу — видят ли. Увидел Дзинтаро и едва не сбился с шага.

— Дзин! — заорал он через ограду, через головы, через барабаны. — Во! Видал? Ко-гасира! Хюга-сама меня по имени знает!

Командир обернулся в седле, и Ёсаку тут же сделал каменное лицо, но, уходя, всё-таки подмигнул.

— Болтун, — сказал Хирата с нежностью. — Сколько не видел, а голос тот же. Так-то.

Нобунагу было слышно раньше, чем видно.

Сначала замолчал северный конец поля. Тишина пошла по толпе, как круг по воде, и докатилась до южных ворот; стало слышно, как фыркают кони и скрипит песок. Потом четверо слуг вынесли на поле кресло — высокое, чужеземное, обитое алым бархатом, с золочёными ножками — и понесли его перед конём, как носят святыню.

— Дар южных варваров, — шепнул Хирата. — Их главный подарил. Уэсама велел нести впереди себя, чтобы все видели.

А потом появился и он сам.

Дзинтаро видел Уэсаму на дороге к Нагасино, видел в Адзути в день, когда тот въезжал в золотую башню, однажды даже подавал ему свой клинок. И всё равно не был готов. Парча на нём горела, как вода под солнцем, шапка была высокой, на китайский лад, и конь ступал так, будто знал, кого несёт. Худой, прямой, с редкой бородой. Когда он засмеялся чему-то — внезапно, звонко, высоко, — тысячи людей за оградой вздрогнули, словно он засмеялся над каждым.

«Мне не нужны чужие имена», — сказал он тогда, возвращая клинок. Дзинтаро вспомнил это — и вспомнил другое, что дошло до Исэ после тумана: Уэсама поклялся, что Ига не будет. Не «будет наказана». Не будет.

Он смотрел на сияющего всадника и чувствовал сразу две вещи, и одна не мешала другой. Восхищение — такое, какое бывает перед грозой над озером. И холод — от живота к горлу.

Беда случилась у южных ворот, где сидели гости Уэсамы — люди в чёрном.

Самый высокий из них, длиннолицый, был визитатор — так его называли: он приплыл из-за морей проверять своих. Но смотрели не на него. Рядом стоял человек выше всех на голову, с кожей темнее лакированных ножен, и толпа, увидев его, подалась к ограде так, что бамбук застонал.

— Он самый, — сказал кто-то. — Чёрный. Говорят, Уэсама велел его отмыть — думал, тушь. Не отмылся.

— Говорят, Уэсама хочет его себе.

Ограда треснула. Дзинтаро услышал это раньше, чем увидел, — ухом кузнеца: так лопается перетянутый узел. Звено бамбука легло на песок, толпа вывалилась следом, и где-то под ногами закричал ребёнок. Дзинтаро шагнул в давку боком, как в пролом частокола, упёрся плечом, выдернул за ворот мальчишку лет шести и сунул его Сукэ. Рокубэй с остальными уже теснили людей назад древками, Хирата орал так, что его, верно, слышали и в ложе государя.

Когда всё стихло, рядом с Дзинтаро оказался человек в чёрном — невысокий, с проседью в бороде и живыми тёмными глазами.

— Дзинтаро-сан? — сказал он с тем самым выговором, который нельзя было спутать ни с чем: будто японские слова у него во рту были немного другой формы. — Кузнец из Сэки. Клинок без имени. Я прав?

Дзинтаро поклонился. Фройш засмеялся.

— Пять лет. Дэусу любит встречи, я говорил. А стекло? Оно ещё ловит солнце?

Дзинтаро развязал кожаный мешочек на поясе и показал: круглое стекло, в царапинах, чистое. Фройш коснулся его пальцем, как касаются руки старого знакомого.

— У нас в Европе таким стеклом читают мелкие буквы, — сказал он. — У вас им разжигают огонь. Я много думал, кто из нас прав. — Его окликнули по-португальски, резко, и он обернулся. — Летом мы будем в Адзути. Найдите меня у семинарии, Дзинтаро-сан. Хочу услышать, подписали ли вы свой меч.

— Нет ещё.

— Значит, нам есть о чём поговорить.

Вечером в каморке Хираты при людской наместника было тесно, как в окопе. Хирата заварил чай в «Щербатке» — чашка была всё та же, с отбитым краем, тёмная, как старая сковорода, — и пустил её по кругу так, словно у него в гостях сидели не два асигару, а придворные.

Ёсаку принёс сакэ и болтал за троих. Жалованье у Хюга-сама не хуже, чем у Хасиба-сама. Хюга-сама поминает павших поимённо — каждого, он сам слышал. Хюга-сама читает китайские книги и не бьёт людей зря. Хюга-сама…

— Хюга-сама, Хюга-сама, — передразнил Хирата. — А стихи ваш Хюга-сама пишет?

— Рэнга! С монахами! Во какие!

— Значит, он поймёт мои. — Хирата откашлялся и прочёл, глядя в потолок:

— «Весенний смотр. Кони в парче — а старик сам себе конь».

Ёсаку захохотал так, что с полки упала миска. Дзинтаро тоже смеялся. За тонкой стеной спал город, в чашке было тепло, и рядом сидели двое людей, которым он когда-то был нужен живым. Он подумал, что хотел бы запомнить этот вечер целиком, как запоминают удачную закалку, — и запомнил.

В лагерь Нобукацу он возвращался за полночь, вдоль тёмной канавы, где орали лягушки. У мостка кто-то стоял — неподвижно, будто давно.

— Хороший был смотр, Мумэй-доно, — сказал Кусакабэ Сёгэн.

Он почти не изменился. Та же аккуратная фигура, тот же сложенный веер, та же вежливость — мягкая, как хлопок, в который заворачивают нож. После тумана он сказал: «В следующий раз мы придём со всех сторон». С тех пор он стал «глазами Уэсамы» при молодом господине, и эти глаза Дзинтаро всю зиму чувствовал на затылке.

— Кусакабэ-сама.

— Вы спасли ребёнка у ворот. Я видел. Вы всегда кого-нибудь спасаете. — Сёгэн чуть наклонил голову, словно принюхиваясь к ночи. — Весна в этом году ранняя. Хорошая весна.

Он развернул веер, сложил, отступил, пропуская Дзинтаро на мостки, и уже в спину сказал — так же ровно, как говорят о погоде:

— Осенью — Ига. Ваш десяток тоже.