Осенние ласточки

«…Ты погубил Цугэ Сабуродзаэмона и других — это непростительно. Если и впредь будешь так думать, я не признаю тебя сыном».

— из письма Оды Нобунаги Нобукацу, 22-й день 9-й луны Тэнсё 7 (пересказ)

В храме на горе было холодно, и старики не снимали накидок.

Они сидели полукругом у жаровни — двенадцать человек, седых и лысых, с лицами, похожими на кору, — а Дзинтаро стоял перед ними на коленях, со связанными за спиной руками, и смотрел в пол. Пол был старый, выщербленный, и в щелях между досками лежала пыль. Он считал доски. Одиннадцать до порога.

Шёл конец девятой луны, час Петуха. Третий день его держали в Кирихаре.

— Голову стрелка — на мост у Исэдзи, — сказал старик с железными палочками для углей в руке. — Пусть Исэ видит, чем кончаются их прогулки.

Остальные закивали. Кто-то сказал: «Верно». Кто-то сказал: «Ружьё оставить».

— Ты говорила — он наш, — повернулся старик к стене. — Что он всё знает и всё делает. Твой «наш» пришёл к нам с ружьём. Двоих наших ранил в бамбуке.

— Ранил, — сказала она. — Не убил. Спросите их почему.

Один из тех двоих сидел тут же, у дверей, с рукой на перевязи, и смотрел на Дзинтаро тяжело, не мигая. Дзинтаро узнал его по плечам.

— Отпустим — приведёт их сюда, — сказал кто-то из молодых. — Он теперь знает дорогу.

— Его тащили сюда в тумане, с мешком на голове, — ответила она, не оборачиваясь. — Он не знает даже, с какой стороны у вас гора.

Она стояла у стены, за спиной Гэнсая, в тёмном простом платье, с туго стянутыми волосами. В волосах, над ухом, поблёскивала железная ласточка. Три дня она не смотрела на Дзинтаро ни разу. Не посмотрела и сейчас.

Она вышла вперёд, на свет жаровни, и поклонилась совету. Голос у неё был сухой, ровный, без единой птичьей ноты.

— Этот человек однажды не выстрелил, — сказала она. — Три года назад, на стене в Адзути. Я стояла у него на прицеле. Он не выстрелил и не поднял крик. Если бы поднял — меня бы не было, и ничего, что я узнала там, у вас бы не было. — Она повернулась к старику у жаровни. — Долг, учитель.

Гэнсай долго молчал. Потом закашлялся — согнувшись, прижав рукав ко рту, — и кашлял так долго, что старики начали переглядываться.

— Долг — как рис, — сказал он наконец, отдышавшись. — Не вернёшь вовремя — сгниёт.

Ночью его заперли в амбаре. Пахло старым зерном и мышами. Сквозь щели в досках сочился лунный свет.

Долго, почти до полуночи, с горы доносились голоса: в храме всё ещё спорили. Они то поднимались, то падали, и один голос поднимался чаще других. Дзинтаро лежал на мешках и думал об отце. «Подпишешь, когда будешь знать, за что отвечаешь». Сейчас он не отвечал ни за что. За него отвечали другие — и это было хуже всего.

Под утро дверь скрипнула. Вошёл мальчишка лет тринадцати — тощий, вихрастый, с ружьём в обнимку. С его ружьём. Дзинтаро узнал бы его из сотни: царапину на прикладе, медную заплату у полки.

— Это моё теперь, — сказал мальчишка. — Я его взял. Сам. Там, в бамбуке.

— Слышал, — сказал Дзинтаро. — «Чур, моё».

Мальчишка покраснел и вскинул ружьё, неумело, с фитилём, зажатым в курке не той стороной, так что тлеющий конец торчал прямо над полкой.

— Фитиль — не к полке, — сказал Дзинтаро. — Брови сожжёшь. Разверни.

Мальчишка посмотрел на фитиль, на него, помедлил — и развернул.

— Меня Кохэй зовут, — сказал он. — Сестрица из-за тебя со стариками ругается. Она никогда со старшими не ругалась. — Он сел на мешок напротив, обняв ружьё. — Сестрица говорит, ты не выстрелил. Почему?

— Не знаю.

Кохэй подумал.

— Дурак, — решил он.

Встал, пошёл к двери, но у порога остановился, вернулся и поставил рядом с Дзинтаро чашку воды — так, чтобы можно было дотянуться губами. И ушёл, не оглядываясь, унося ружьё, как носят новорождённых.

Утром его снова привели в храм.

Гэнсай говорил недолго, и старики слушали его молча — как слушают того, кто решает.

— Стрелок уйдёт живым, — сказал он. — Долг будет возвращён. — Он помолчал, глядя в угли. — А Ласточка больше не выйдет из Ига. Ни в Оми, ни в Исэ, ни куда-либо ещё. Ласточка, вернувшаяся в гнездо, больше не летает.

Дзинтаро поднял голову.

— Хорошо, — сказала она. Сразу, не раздумывая, будто ждала этих слов с самого начала.

Он хотел что-то сказать и не смог. Горло стало как у Ёсаку тогда, в Нагахаме, — ни одного слова. Он смотрел на неё, а она смотрела на Гэнсая. Он понял цену. Он понял, что заплатил не он.

Гэнсай поднялся, опираясь на короб, подошёл и положил перед ним отцовский клинок в ножнах.

— Ты не выстрелил в неё, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только Дзинтаро. — Мы не стреляем в тебя. Мы в расчёте, стрелок. Больше не приходи. — И добавил уже громко, для всех: — Без имени пришёл — без имени и уходи.

Дзинтаро взял клинок. Потом, сам не зная зачем, наклонился и коснулся лбом выщербленного пола перед стариком — так, как кланялся только отцу. Гэнсай смотрел на него сверху, и в его красных от дыма глазах что-то дрогнуло — может быть, смех.

Она вывела его на рассвете следующего дня.

Туман стоял такой густой, что Дзинтаро видел только её спину — в трёх шагах, тёмную, узкую — и шёл за ней, ставя ногу так, будто под ней спит ребёнок. Руки ему развязали. Клинок висел у пояса. Они спускались по тропе между террасами, потом через бамбук, потом вдоль ручья, и дважды она останавливалась, поднимала руку, и он замирал, и где-то рядом, в белом, кто-то дышал и уходил. Засады. Её люди. Они пропускали их — или не видели.

У реки она остановилась.

Вода шумела на камнях, туман над ней шёл клочьями, и сквозь него проступал тростник у брода — высокий, бурый, осенний. Весь тростник шевелился. Дзинтаро не сразу понял почему. Потом понял: ласточки. Тысячи ласточек — последние в этом году, запоздавшие, — сидели на стеблях так густо, что стебли гнулись, и щебетали все разом, и срывались стаями, и кружили над водой, и садились снова. Собирались в дорогу. На юг.

Она достала из-за пазухи кожаный мешочек и протянула ему. Он развязал: стекло было на месте, завёрнутое в ту же тряпицу.

— Солнце в кулаке, — сказала она. — Не потеряй.

— Зачем ты это сделала?

— А ты? — Она посмотрела на него впервые за четыре дня. — Зачем ты тогда не выстрелил?

Он молчал.

— Вот и я не знаю, — сказала она.

Она подняла руку и коснулась шпильки в волосах — железной ласточки, — как проверяют, на месте ли.

— Эту я оставлю.

Она шагнула к нему — один шаг, — и на один вдох прижалась лбом к его груди, как прижимаются к стене, чтобы переждать ветер. Он не успел поднять руки. Она уже отступила.

— Я вернусь.

— Не надо. Здесь тебя убьют. — Она кивнула на брод. — Там дорога на перевал. К вечеру будешь в Исэ. Иди, Дзинтаро. Не оглядывайся.

Он пошёл. Вода была ледяной, по колено, камни скользили под ногами. На середине брода он всё-таки оглянулся.

На берегу был только туман. Тумана было больше, чем её. Над ним кружили ласточки.

Лагерь в Исэ он нашёл в начале десятой луны — поредевший, притихший, с перевязанными людьми у костров. Говорили вполголоса. О том, как бежали, не говорили вовсе. Знамёна Нобукацу стояли у ставки свёрнутые, и молодой господин, рассказывали, третий день не выходил к своим людям.

Хирата сидел у своей палатки с тетрадью на коленях — списком роты — и что-то вычёркивал кистью. Он поднял глаза, когда Дзинтаро подошёл, и смотрел на него долго, не мигая, как смотрят на призрак, который пришёл за долгом.

Потом взял кисть, нашёл в списке строчку и что-то дописал рядом.

Дзинтаро наклонился. Против его имени стояло: «Пропал у брода». А рядом, свежей тушью, кривыми, нарочно кривыми знаками: «Вернулся из тумана».

— Так-то, — сказал Хирата. — Туман — дело тёмное. Спрашивать не буду. Иди ешь.

Ёсаку налетел на него у котла, облапил, стукнул по спине так, что заныли рёбра, и долго не отпускал. Потом отстранился, вытер нос рукавом и сказал уже другим голосом:

— Дзин. Я ухожу. К Хюга-сама. Весной попрошусь — возьмут, я знаю людей. Он помнит имена, Дзин. Имена мёртвых помнит. А здесь... — Он оглянулся на золочёную ставку Нобукацу. — Здесь сын удивил отца.

Сёгэн пришёл вечером, в час Петуха.

Он постоял у костра, вежливо поклонился Хирате, потом повернулся к Дзинтаро и чуть наклонил голову — к его плечу, к рукаву.

— От вас пахнет полынью, Мумэй-доно.

— В Ига всё пахнет полынью.

— Верно, — согласился Сёгэн. — Всё.

Он сел к огню, раскрыл веер и заговорил негромко, для всех, будто рассказывал о погоде. Из Адзути пришло письмо. Уэсама пишет сыну, что тот погубил Цугэ Сабуродзаэмона и других, что это непростительно и что, если он и дальше будет так думать, отец не признает его сыном. Говорят, Уэсама в гневе поклялся, что Ига будет стёрта с лица земли. Не сейчас. Когда придёт время.

У костра стало тихо. Слышно было, как трещат ветки.

Сёгэн сложил веер и посмотрел на Дзинтаро — на его лицо, на руки, на кожаный мешочек у пояса.

— В следующий раз, — сказал он вежливо, — мы придём со всех сторон.