Дорога через Ига

Настала пора —

ласточки прилетают,

а гуси, тоскуя по родине,

кричат, скрывшись в облаках.

— Отомо-но Якамоти, «Манъёсю»

Под мостом пахло речной тиной и гарью. Цубамэ сидела у самой воды и считала — как он учил, сам того не зная: вдох, выдох, ещё вдох. Сто вдохов. Двести. Солнце ползло к полудню, по мосту над головой бегали люди, кто-то кричал, что Уэсама сгорел, кто-то — что ушёл, кто-то — что в Нидзё ещё рубятся. Кохэй сидел рядом, обхватив колени, и молчал. Молчал Кохэй только тогда, когда ему было по-настоящему страшно.

Когда Дзинтаро спустился к воде, она встала — и не сделала ни шага. Он был в саже с головы до ног, клинок в тряпье за спиной, в руках — узелок, который он держал так, будто в нём сидел птенец.

— Кюдзаэмон-доно остался там, — сказал он.

Больше он ничего не сказал, и она ничего не спросила.

Кохэй вдруг поднялся, отцепил от пояса флягу и протянул Дзинтаро. Молча, глядя в сторону. Дзинтаро пил долго, запрокинув голову, и вода текла у него по подбородку, промывая на саже светлые дорожки.

Весь день они просидели под мостом, в тростнике. Пепел падал на воду, как серый снег, и река уносила его к югу, будто стараясь поскорее убрать из города всё, что сгорело. По берегу ходили люди с колокольчиками на шляпах, заглядывали под мосты, искали уцелевших людей Оды. Одного нашли у соседнего моста — Цубамэ видела, как его вытащили из воды, — и больше она туда не смотрела. К вечеру пришли Тобэй и Маго: они знали, где искать. Так уговорились заранее — если разбросает, под мостами у реки.

Весть принёс Маго, и это была первая длинная речь, которую Цубамэ от него слышала.

Иэясу, союзник Оды, гостил в Сакаи. Узнал обо всём на дороге в столицу — и повернул. Большой дорогой ему до Микавы не дойти: на ней Акэти. Остаются горы. Через Ига. А в Ига каждая деревня помнит, кто жёг её прошлой осенью, и каждый крестьянин с бамбуковым копьём будет рад голове Оды — или его друга. При Иэясу есть человек по имени Хаттори Хандзо, сын выходца из Ига. Он зовёт людей Ига провести отряд горами. Кто проведёт — тех Токугава возьмёт к себе. И родню их тоже.

— Союзник Оды, — сказал Тобэй. Глаза у него блестели в темноте. — Месть сама пришла. На блюде.

Кохэй посмотрел на Цубамэ, потом на Тобэя, потом снова на неё.

Она думала о тридцати одном — о тех, кого вела через перевал осенью. Двое умерли зимой. Девочка с обожжённой рукой. Старухи. Коза, которую так никто и не решился съесть. Им нечего есть в горах Ямато, и родня, которая их кормит, кормить больше не может. Она думала о Гэнсае — о том, как он говорил в пещере, и о том, что он говорил.

— Мёртвым всё равно, Тобэй, — сказала она. — Твоему сыну всё равно. Гэнсаю всё равно. А тем, в горах, — нет.

Тобэй долго молчал. Потом отвернулся к реке и стал поправлять на плече ремень, которого там не было.

— Ведём, — сказала Цубамэ.

Ночью они с Дзинтаро сидели у воды, на камнях, поодаль от остальных. Над городом всё ещё стояло зарево, и река была красной.

Он развязал узелок, не разворачивая ткани до конца. Чашка была цела: тёмная, тяжёлая, с той же старой щербиной на краю. Он зачерпнул ею воды из реки, отпил и протянул ей. Цубамэ приняла чашку двумя руками, как принимают на чайном собрании, и отпила со стороны щербины. Вода была тёплая и пахла гарью. Хорошая была вода.

— Ты теперь куда? — спросила она.

— Домой. В Сэки. — Он помолчал. — Отец слепнет.

Она кивнула. Потом сказала — не глядя на него, глядя на красную воду:

— Саё.

Он повернулся.

— Меня зовут Саё. Мать так назвала — «маленькая ночь»: я родилась перед рассветом. Никто не звал меня так с шести лет. Гэнсай говорил: у синоби нет имени, у кого оно появилось — тот мёртв. — Она пожала плечами. — Значит, Цубамэ умерла сегодня у рва. Пусть.

— Саё, — повторил Дзинтаро. Медленно, осторожно, как пробуют сталь на звон. И, кажется, остался доволен тем, как звенит.

— А ты? — спросила она. — Твоё я знаю.

— Дзинтаро. Из Сэки. Без фамилии. — Он коснулся свёртка за спиной. — Так и вырежу.

Ей вдруг стало легко — так легко, что захотелось смеяться. Там, у рва, он сказал: войдёшь — и это станет твоим именем. Она не вошла. Под её именем не будет такой подписи. Её имя — вот оно: маленькая ночь, красная река и человек, который пробует слова на звон.

— Когда вернутся ласточки? — спросил он.

— Весной. К старым гнёздам.

— А ты?

— А ты спроси весной, — сказала Саё.

До рассвета он ушёл на восток, к Оми и дальше, в Мино. Она не смотрела ему вслед. Ласточки не смотрят вслед: они и так знают, где гнёзда.

Людей Хандзо они нашли на третий день у Удзи-Тавара, в лесу над дорогой.

Хандзо было за сорок: широкий, спокойный, с тяжёлыми веками. Говорил он с выговором Микавы, но то и дело вставлял словечки, которые Цубамэ слышала только от стариков в Ига, — будто язык отца пробивался в нём сквозь язык чужой земли, как трава сквозь камень. Он выслушал её, посмотрел на короб Гэнсая, на Кохэя с ружьём, на хромого Тобэя и кивнул:

— Проведёшь — все твои будут наши. Слово Хаттори. — Он помолчал. — Мой отец ушёл из Ига молодым. Говорил, там туман и упрямые люди.

— Туман остался, — сказала Цубамэ. — Людей меньше.

Иэясу она увидела к вечеру, на дороге к Сигараки. Невысокий, плотный, круглолицый, усталый так, как устают люди, которые не разрешают себе устать. Говорил он мало.

— Сколько засад до Цугэ? — спросил он.

— Сколько успеют поставить, — сказала Цубамэ.

Он посмотрел на неё — впервые прямо — и что-то посчитал. Губы не шевелились, но глаза двигались, как костяшки на счётах: люди, кони, мешки с рисом, ри до моря.

От людей Хандзо она услышала, что Анаяма Байсэцу, старый вассал Такэда, отставший от отряда, убит у переправы — из-за коней и золота. Больше от Иэясу никто не отставал.

Ночь провели в Сигараки.

Четвёртый день был самым длинным.

Цугэ — это уже Ига. Цубамэ вела отряд мимо пепелищ, мимо чёрных столбов, мимо полей, на которых этой весной никто ничего не сажал. В лощине за Цугэ ждали — она почуяла это раньше, чем увидела: сорока замолчала, и пахло свежесрубленным бамбуком. Охотники за беглыми, два десятка с копьями и серпами. Молодые воины Иэясу схватились за мечи — им хотелось драки после трёх дней бегства. Иэясу поднял руку.

— Сколько их?

— Двадцать.

Он посмотрел на своих, на коней, на мешки с рисом — посчитал — и опустил руку.

— Веди. Она повела отряд боковой тропой, узкой, как нитка, — той, по которой когда-то ходил Гэнсай со своим коробом, — и они прошли на полёт стрелы от засады, и никто их не заметил.

На перевале Кабуто их догнал дождь. Ласточки летели над самой травой, чиркая крыльями по мокрым стеблям. «Прячь фитиль», — сказала Цубамэ Кохэю, и он, не споря, сунул тлеющий шнур в бамбуковый футляр. Спуск в Исэ был скользким, как рыбья спина.

На спуске Хандзо сказал кому-то: «Дальше Сэки, потом Камэяма». Цубамэ споткнулась на ровном месте.

Сэки. Не та — другая. Исэская застава на тракте, а не Мино, не река Нагара, не кузня под стрехой с ласточкиными гнёздами. Она знала это. И всё равно сердце вздрогнуло от одного названия, как вздрагивает клинок, если по нему стукнуть. Камэяма — тоже не та, не Тамба, откуда три ночи назад вышло войско Акэти. В этой стране у всего было по два имени, и только у неё теперь — одно.

К Сироко вышли ночью.

Море лежало тёмное, спокойное, пахло водорослями и дымом рыбачьих костров. У берега ждали лодки. Иэясу сел в первую — тяжело, как садятся люди, которые трое суток не спали, — и, уже отчалив, обернулся, нашёл её глазами на берегу и кивнул. Коротко. Так кивают, когда сошёлся счёт.

Хандзо стоял у воды и записывал имена. Кохэй назвал своё громко, как хвастаются, — Хандзо засмеялся и записал.

— Сестрица, — сказал Кохэй, вернувшись к ней. Голос у него снова ломался. — Я теперь человек Токугава. Слышала? С жалованьем. — И вдруг, совсем по-детски: — Гэнсай бы ругался?

— Гэнсай бы сказал пословицу, — ответила она. — Длинную и непонятную. Тобэй назвал своё тихо. Маго — ещё тише.

— А ты? — спросил Хандзо.

Она помедлила.

— Цубамэ, — сказала она. — Из Кирихары.

Имя осталось при ней. Его знал один человек на свете, и этого было достаточно.

Хандзо обещал: как только уляжется, за теми, кто остался в горах Ямато, пошлют людей, и Тобэй поведёт их тропами, которые знает лучше всех. Тридцать один — нет, уже двадцать девять — придут к морю и сядут в лодки. Гэнсай остался под камнями над котловиной. Ему было всё равно. Им — нет.

Её лодка отошла последней. Берег Исэ уходил в темноту, за ним — горы Ига, за горами — река, за рекой — дорога на восток, в Мино. Гуси в старой песне кричат, тоскуя по родине. Люди Ига в лодках молчали. Саё сидела на корме, сжав в кулаке шпильку-ласточку так, что железные крылья впивались в ладонь, в старый шрам, — и плыла в Микаву.