Фонари над озером

Меня, камень, валявшийся у дороги, Его милость подняли и доверили мне несметное войско…

— из «Воинского устава дома Акэти», 2-й день 6-й луны Тэнсё 9

В Адзути он не был два года — с того лета, когда роту Хираты отправили в Исэ. Город вырос, как растёт на болоте тростник: новые улицы легли по засыпанным протокам, у пристаней теснились лодки, на вольном рынке торговались на пяти говорах сразу. Дзинтаро прошёл мимо моста, где когда-то стояла чайная лавка. Лавка стояла и теперь — только торговали в ней веерами, и хозяйка, толстая, набелённая, не помнила никакой О-Суэ.

— Девчонка? С чашками по мону? Съехала давно. Может, замуж вышла. — Хозяйка обмахнулась собственным товаром. — Берите веер, господин стрелок. Жара.

Под стрехой лавки лепились ласточкины гнёзда — пустые: птенцы уже встали на крыло.

Семинарию южных варваров поставили у самой протоки, на земле, которую Уэсама отдал им в дар, и покрыли той же синей черепицей, что и замок, — чтобы, как говорили в Адзути, чужой бог не выглядел бедным родственником. Три яруса, белые стены, бумажные створки в верхних окнах. Из открытых дверей тянуло чем-то незнакомым и сладким, и слышно было, как мальчики-ученики поют на чужом языке высокими ломкими голосами.

Фройш вышел к воротам сам.

— Пришли, — сказал он так, будто они расстались вчера. — Хорошо. Завтра я бы уже не успел.

Они пошли вдоль протоки. Был пятнадцатый день седьмой луны, вечер Бона: над водой висела духота, в тростнике надрывались лягушки, по улицам уже несли белые фонари с именами мёртвых. Фройш говорил быстро, как человек, который торопится уложить сундук. Визитатор уезжает на Кюсю, а оттуда — за море, в Рим, к самому главному их священнику. И везёт подарок Уэсамы.

— Ширму, — сказал Фройш. — Кано Эйтоку написал на ней Адзути. Весь: башню, улицы, эту протоку, даже наш дом. Говорят, её просил сам государь, а Уэсама отказал ему и отдал нам. — Он покачал головой. — Город из бумаги поплывёт в Рим. Иногда я думаю, Дзинтаро-сан, что бумага живёт дольше камня. У нас в Европе так бывает часто. У вас, наверное, наоборот.

Дзинтаро посмотрел на гору. Тэнсю стоял над озером, как стоял уже третий год, — семь ярусов, золото наверху, — и представить, что камень кончится раньше бумаги, не получалось.

— А ваш меч? — спросил Фройш.

— Без имени.

— Я думал об этом после нашей первой встречи. У нас мастер ставит клеймо, чтобы его работу покупали. У вас — чтобы за неё отвечать. — Он улыбнулся уголком рта. — Даже здесь вы делаете наоборот. — И перестал улыбаться. — Дэусу любит встречи, Дзинтаро-сан. Но не обещает их. Берегите себя. И стекло.

Они поклонились друг другу — каждый на свой лад, неловко, — и Фройш ушёл в белый дом, где пели мальчики.

С началом часа Собаки загорелась гора.

Сначала нижний ярус тэнсю — будто по нему провели кистью, окунутой в огонь. Потом второй, третий. Фонари висели на каждом скате, на каждой балке, и башня выступала из темноты ярус за ярусом, как клинок выходит из ножен. Загорелся храм Сокэн-дзи на склоне, загорелась лестница к нему. Внизу, по протокам, пошли лодки — одна, другая, двадцатая, — и в каждой стояли люди из конной стражи Уэсамы с сосновыми факелами в руках. Огни ложились на чёрную воду, и воды не стало: золото сверху, золото снизу, а между ними город, затаивший дыхание.

Толпа на мосту гудела. Пахло смолой, горелым маслом и потом; дети сидели у взрослых на плечах и тянули руки к воде, будто огни можно было выловить. Дзинтаро стоял у перил, и огонь ему не нравился. Огонь один — в горне и в городе, говорил отец; разница в руке. Рука, зажёгшая гору, была та же, что зажгла когда-то крепости Нагасимы, о которых Хирата не мог говорить трезвым. Он подумал это — и испугался, как пугаются собственного голоса в пустом доме.

И тут он почувствовал запах полыни.

Не сразу поверил. Полынь росла по всему берегу, её жгли от комаров. Но этот запах был другой: сухой, горький, тёплый, с примесью дыма и кожи. Он обернулся. Девушка в простом летнем кимоно, с белым фонарём в руке, проходила за спинами и не смотрела на него. Волосы у неё были заколоты железной шпилькой.

Он пошёл следом.

Она ждала там, где кончались мостки, — в тростнике, по колено в тёплой воде, фонарь уже погашен.

— Цубамэ.

— Громко ходишь, — сказала она. — Два года, а ходишь всё так же громко. — И вдруг, без перехода, взяла его за руку. Ладонь у неё была шершавая, со шрамом поперёк.

Он коснулся шпильки в её волосах — холодное железо, крылья, раздвоенный хвост. Сам ковал, ночью, тайком, в мастерской стройки, и боялся, что сломается на первой же зиме.

— Держится?

— Не ломается, не гнётся, — сказала Цубамэ. — Колется хорошо.

Он хотел спросить — как, зачем, ей же нельзя, — но она заговорила первой, сухо и быстро, будто отдавала донесение.

— Ига знает. Вы собираете людей в Исэ, в Оми, в Ямато. Стрелков, копейщиков, носильщиков. К девятой луне вас будет столько, что не сосчитать. Вы придёте со всех сторон. — Пальцы её сжались. — Бежим.

— Что?

— Бежим. Я, Кохэй, ты. На запад, к Мори. К морю. К твоим южным варварам на Кюсю, если хочешь. — Голос не дрогнул, только стал тише. — Я нарушила слово, чтобы прийти. Совет узнает — мне конец. Мне всё равно. Бежим.

На один вдох он это увидел. Берег, которого он никогда не видел, — серый, в соснах. Лодку. Чужую деревню, где никто не знает, что такое Ига и кто такой Ода. Кузню под соломенной крышей, огонь в горне, её — на пороге, с чашкой в руках. Увидел так ясно, что заболело под рёбрами, как болит обожжённое место, когда к нему прикасаешься.

Потом вдох кончился.

В лодке, привязанной к тростнику, кто-то шевельнулся. Мальчишка, почти парень: длинные руки, злое лицо, нож за поясом. Он смотрел на Дзинтаро так, как смотрят на волка, которого почему-то нельзя убить. Дзинтаро узнал его не сразу: два года назад, в амбаре Кирихары, это был мальчишка, который хвастался трофейным ружьём и всё-таки оставил пленному воды. Мальчишка вырос. Глаза остались те же.

— Опять ты, — сказал Кохэй. — Стрелок, который не стреляет.

— Молчи, Кохэй.

Дзинтаро долго ничего не говорил. Над горой переливались огни, по воде скользили лодки, и где-то далеко пели: мёртвые пришли домой, мёртвых надо встретить и проводить.

— У меня десять человек, — сказал он наконец. — Рокубэй. Сукэ. Ещё восемь. Я их знаю по именам. Если я уйду, Сёгэн спросит с них. А если не спросит — они пойдут в Ига без меня, и я не буду знать, кто вернётся. И Кюдзаэмон-доно. Когда я вернулся из тумана, он принял меня без единого вопроса. Спросят и с него.

— Они тебе дороже меня?

— Нет. — Он покачал головой. — Не дороже. Но они мои.

Она отпустила его руку.

— Уходи ты, — сказал он. — Прошу. Уведи мальчишку. На запад, к морю, куда хотела. Только не будь там, когда мы придём.

Цубамэ засмеялась — коротко, невесело.

— Ига — это люди, Дзинтаро. Не земля. Земля — горы, рис, туман, её не унесёшь, и не жалко. А люди — Гэнсай, который кашляет. Старухи. Дети, которые лазают по кручам. — Она смотрела на него снизу вверх. — Ты своих не бросаешь. А я, значит, должна?

Ответить было нечего. Он и не ответил.

Кохэй вдруг перегнулся через борт.

— Эй, стрелок. — Голос у него ломался. — Про брови я запомнил. А в дождь как? У меня гаснет.

— В бамбуковом футляре, — сказал Дзинтаро раньше, чем подумал. — Тлеющим концом внутрь. Полку прикрывай шляпой, пока сыплешь затравку. И порох держи у тела, не в сумке.

— Понял, — сказал Кохэй и ухмыльнулся.

И только тогда Дзинтаро понял, что сделал. Он научил мальчишку, в которого, может быть, придётся целиться.

Цубамэ отвязала лодку. Уже с воды, отталкиваясь шестом, она сказала — не ему, а куда-то в сторону, в темноту:

— Ласточки в этом году собираются рано. К холодной осени.

Лодка ушла в тростник без плеска. По протоке мимо Дзинтаро поплыли первые фонари для мёртвых — маленькие, бумажные, каждый со свечой; их пускали с мостков дети и старики. Он купил у старухи фонарь, зажёг от чужого и опустил на воду. Для матери, которая умерла, когда ему было двенадцать. Для тех, в кого он стрелял через ручей у Нагасино. Для тех, в кого ещё не стрелял. Фонарь покрутился на месте и поплыл к озеру, к другим огням, и там потерялся.

Он стоял, пока не догорели лодки, и держал в кулаке кожаный мешочек со стеклом. Фройш говорил: у вас им разжигают огонь. Стекло было тёплым, как живое. Огонь, который носишь с собой, подумал Дзинтаро, — и никто, кроме тебя, не решает, что им зажечь.

Утром шестнадцатого дня, когда фонари на горе стали просто мокрой бумагой, в лагере Нобукацу у пристани ударили в барабан. Асигару-гасира читал приказ, сверяясь со свитком:

— …В девятую луну стрелки молодого господина выступают в Ига. Идут через Исэдзи. Всем ко-гасира проверить стволы, порох и фитиль…

Сукэ хлопнул себя по коленям: наконец-то война. Рокубэй вздохнул и прошептал: «Наму Амида буцу». Потом сказал, ни к кому не обращаясь:

— Два года назад оттуда вернулась половина. Из тех, кто вернулся, — половина без ружей.

Поодаль, у знамён, стоял Сёгэн с веером и смотрел не на гасира, а на стрелков — на каждого по очереди, неторопливо, как считают мешки с рисом. На Дзинтаро он смотрел чуть дольше, чем на других. Потом кивнул — вежливо, будто старому знакомому, — и отвернулся.

Дзинтаро стоял и смотрел на озеро, серое, плоское, без единого огня.

Исэдзи. Он знал, куда ведёт этот проход. За ним, в холмах, среди бамбука и террас, стояла деревня, откуда его однажды отпустили живым.