Южный варвар

«Мы ценим драгоценные камни; японцы — старые котелки, треснувшие чашки и глиняные сосуды».

— Луиш Фройш, «Трактат о различиях» (1585)

В начале седьмой луны роту Хираты отправили в Сакаи за свинцом и порохом.

Дзинтаро узнал об этом вечером, а утром, в час Зайца, зашёл к мосту. Лавка только открывалась: О-Суэ раздувала угли, и под стрехой, в глиняной чашечке гнезда, пищали птенцы — пять жёлтых разинутых ртов над краем. Ласточка-мать носилась над протокой и возвращалась с мошкой в клюве так часто, что, казалось, не успевала развернуться.

— Уходите? — спросила О-Суэ, когда он сказал. Спросила слишком легко, не поднимая головы от углей. — Надолго?

— На полмесяца. Может, дольше.

Она кивнула, налила ему чаю и не сказала больше ничего — ни про погоду, ни про лодочников. Последние дни она вообще щебетала меньше. Дзинтаро это заметил и не знал, что с этим делать. Он допил, положил мон и ушёл, а на повороте оглянулся. Она стояла у котелка и смотрела на птенцов.

Сакаи окружали рвы — широкие, с тёмной стоячей водой, — а за рвами стоял город, какого Дзинтаро ещё не видел: без князя, без замка, с одними складами и лавками, и правили им, говорили, сами купцы. Пахло морем, дёгтем и деньгами. В лавках продавали стекло, бархат, заморский воск и пряности, от которых щипало в носу. Ёсаку бродил между лавками с открытым ртом и приценивался ко всему, на что у него не было денег. Приказчик в шёлковой накидке пересчитывал бочонки с порохом, прикладывая к каждой печати свою печатку, и свинец в слитках, серый и тяжёлый, как уснувшие рыбы.

— Здесь пулю продадут и нам, и тем, в кого мы её пустим, — сказал Хирата, глядя, как грузят повозки. — И каждому скажут, что он лучший покупатель. Так-то.

Назад шли медленно: волы, повозки, дождь на второй день пути. Дзинтаро шагал у бочонков с порохом и следил, чтобы рогожи не сползали, — так же, как у Рэнго следил за фитилём. Порох, как и фитиль, боится воды, а люди, которые его везут, боятся огня. Смешно, думал он: всю дорогу беречь то, что потом взорвётся.

В Киото обоз вошёл в час Змеи, и первым, что увидел Дзинтаро над крышами у Сидзё, была церковь южных варваров.

Она стояла среди низких городских кровель, как журавль среди уток: три яруса, один над другим, с загнутыми по-здешнему краями крыш, и всё равно чужая. Горожане звали её Намбан-дзи. Перед ней толпился народ — кто поглазеть, кто поругаться.

— Заглядывает во дворы, — ворчал старик у ворот лавки напротив, ни к кому не обращаясь. — Раньше жена мылась во дворе спокойно. А теперь сверху — варвары. Смотрят.

— На твою жену? — сказал кто-то. — Тогда они и правда варвары.

Засмеялись. Изнутри доносилось пение — тягучее, в несколько голосов, на незнакомом языке.

— Сегодня у них праздник, — сказал Хирата. — Говорят, их богиня-мать взошла на небо. Живой. — Он помолчал. — Хорошо ей. Нам бы так.

Обоз остановили в переулке ждать, пока расчистят улицу. Хирата кивнул на соседний квартал, где над заборами темнели валы и полоса рва:

— Хонно-дзи. Монастырь, а окопан, как замок. Монахи тоже люди, Мумэй. Тоже боятся.

Шум у церкви вдруг стал другим — злее. Дзинтаро обернулся. У самой канавы толкали мальчишку лет двенадцати в чистом синем платье, с корзиной в руках. Корзина упала, по грязи покатились белые восковые свечи. Кто-то сорвал с шеи мальчишки чётки с крестиком и швырнул их в канаву. Мальчишку пихнули следом.

— Варварский щенок!

— Своих богов продал!

Ноги понесли Дзинтаро туда сами. Он не помнил, как снял ружьё с плеча. Помнил только, что держал его поперёк, прикладом вперёд, и что толпа раздвигалась перед прикладом, как вода перед лодкой. Он встал между мальчишкой и людьми и ничего не сказал.

Люди посмотрели на ружьё, на дзингасу с гербом Оды, на пороховые точки на его щеке — и разошлись, ворча.

Мальчишка сидел в канаве, мокрый по пояс, и шарил руками в воде. Дзинтаро нагнулся, нащупал на дне чётки и отдал ему.

— Ты христианин? — спросил мальчишка, стуча зубами.

— Нет.

— Тогда зачем?

Дзинтаро посмотрел на свечи, раздавленные в грязи.

— Свечи жалко.

Сзади подошёл Хирата и вздохнул так тяжело, будто нёс на себе все бочонки обоза.

— Мумэй. Опять ты.

Мальчишку звали Паулу. Он сам так сказал, и Дзинтаро не сразу понял, что это имя. Хирата отпустил его на час — «если южный варвар обратит тебя в свою веру, жалованье твоё мне», — и Паулу отвёл его во двор за церковью, к человеку в чёрном.

Человек был худой, с тёмной бородой, в длинном чёрном одеянии до земли, с быстрыми внимательными глазами, которые, казалось, записывали всё, на что смотрели. Он поклонился — правильно, по-здешнему, не хуже Сёгэна, — и заговорил, и Дзинтаро удивился снова: говорил он хорошо, чисто, только слова выходили чуть твёрже, чем надо, будто каждое он сперва откладывал в сторону, а потом доставал.

— Меня зовут Луиш Фройш. Благодарю вас за Паулу. Как ваше имя?

— Мумэй, — сказал Дзинтаро по привычке.

— «Без имени»? — Фройш поднял брови. — Нет. У каждого человека есть имя. Даже у самого малого. Так как?

— Дзинтаро.

— Дзинтаро-сан. — Он произнёс это старательно, по слогам. — А это? — Он указал на рукоять у пояса. — Можно?

Дзинтаро помедлил и вынул клинок. Фройш принял его на ладони, осторожно, как берут ребёнка, и долго смотрел вдоль лезвия.

— Мне говорили, ваши мастера ставят своё имя на железе, под рукоятью. У нас в Европе тоже ставят клеймо. А этот?

— Без подписи.

— Почему?

Дзинтаро подумал. Потом сказал то, чего не говорил никому, кроме Хираты:

— Отец сказал: подпишешь сам, когда будешь знать, за что отвечаешь.

Фройш молчал долго. Потом вернул клинок и улыбнулся.

— У нас в Европе имя дают младенцу, — сказал он. — Поливают его водой и нарекают, хотя он ещё ни за что не отвечает, только кричит. У вас — наоборот. Клинок ждёт, пока вырастет хозяин. — Он покачал головой. — У вас почти всё наоборот, Дзинтаро-сан. Мы ценим драгоценные камни. Вы — старые котелки и треснувшие чашки.

Дзинтаро вспомнил «Щербатку» — чашку Хираты с отбитым краем, которую старик звал своим мэйбуцу и не отдал бы, кажется, и за замок, — и неожиданно для себя улыбнулся.

В комнате у Фройша стоял шар на подставке, расписанный синим, зелёным и бурым. Фройш повернул его пальцем.

— Это мир. Вот моя страна, Португалия. Вот Рим. Вот Индия, Гоа. А вот — море, море, море, и... — Он остановил шар. — Япония.

Дзинтаро наклонился. Япония была меньше его ногтя: несколько бурых пятнышек в синем.

— А Нагасино? — спросил он.

Фройш посмотрел на него с интересом.

— Нагасино здесь не поместится.

Дзинтаро смотрел на бурые пятнышки. Где-то там, меньше точки, был ручей Рэнго, частокол, красные доспехи в грязи, человек, который упал, когда он выстрелил. На этом шаре их не было. А они всё равно были.

В час Овна солнце вышло из-за облаков, и Фройш вынес во двор круглое стекло в медной оправе, величиной с ладонь.

— Смотрите.

Он положил на камень лист бумаги и поднял стекло над ним. На бумаге появилось светлое пятно; Фройш повёл рукой, и пятно сжалось в точку — белую, злую, невыносимо яркую. Бумага под ней потемнела. Потянулся дымок. И вдруг вспыхнул крохотный огонёк.

Дзинтаро смотрел не отрываясь. Огонь без огнива. Без трута, без кремня, без угля из соседнего горна. Отец бы не поверил.

— Стекло, которое ловит солнце, — сказал Фройш. — Оно собирает свет в одну точку. Как вы собираете людей в строй. — Он протянул стекло Дзинтаро. — Возьмите.

— Я не могу.

— Можете. Меня скоро пошлют на юг, далеко. Но Дэусу любит встречи, Дзинтаро-сан. Может быть, вы ещё расскажете мне, что им зажгли.

Дзинтаро завернул стекло в тряпицу и убрал в кожаный мешочек на поясе, рядом с огнивом, которое теперь казалось ему глупым и тяжёлым.

На обратном пути, на привале у моста Сэта, Дзинтаро не выдержал и достал стекло. Вокруг сразу собралась половина роты. Сухой лист на камне задымился, и стрелки ахнули, как дети на празднике.

— Во! — Ёсаку выхватил стекло у него из рук. — Дай-ка я!

Он навёл светлую точку на лист, потом на камешек, потом, увлёкшись, себе на колено — и подскочил с воплем, хлопая по дымящейся штанине. Стрелки повалились от хохота.

— Южные варвары умеют делать вещи, которые жгут, — сказал Хирата, отбирая стекло и возвращая его Дзинтаро. — Мы тоже умеем. Наши хоть шумят, когда жгут. Так-то. — Он подумал и добавил тише: — Спрячь. Огонь, который не спрашивает огнива, лучше никому не показывать.

Дзинтаро спрятал. И весь остаток пути думал, что покажет его только одному человеку — если она захочет смотреть.

В Адзути обоз вернулся в конце седьмой луны, под вечер.

Дзинтаро сдал порох на склад и пошёл к мосту, не заходя в барак. Он не знал, что скажет. Наверное, ничего. Выпьет чаю. Может быть, покажет стекло.

Лавка была заколочена. Две доски крест-накрест на навесе, ни котелка, ни флажка. Под стрехой висело гнездо — пустое: птенцы выросли и улетели.

Рисоторговец из соседней лавки пожал плечами:

— Девчонка-то? Не знаю. Однажды утром её просто не было. Дней десять уже.

Дзинтаро стоял у заколоченной лавки, пока не стемнело. Он вдруг понял, что не знает о ней ничего: ни откуда она на самом деле, ни куда могла уйти, ни как её зовут. Знает только, как она пахнет. И ещё — что по стройке ходит человек, который умеет нюхать лучше него.

О-Суэ исчезла.