Мумэй

Смотр голов устроили у подножия холма, на котором стояли шатры Уэсамы, когда уже совсем стемнело.

Десятку Дзинтаро велели держать факелы. Они стояли полукругом, с горящей смолой в руках, и в этом свете всё было видно слишком ясно. Длинные дощатые подставки, наскоро сбитые из тех же досок, что шли на поперечины частокола. На подставках — головы. У каждой — бирка: кто взял, где взял, чья. Головы были вымыты, волосы у многих заново увязаны в узел; у некоторых, у знатных, зубы начернены, как положено. Писцы с кистями сидели на циновках и записывали, записывали, записывали. Пахло кровью, дымом, смолой и сакэ, которое разносили слуги.

Уэсаму Дзинтаро видел издали — поверх голов, живых и мёртвых. Тот сидел на походном табурете у шатра, в лёгком панцире, без шлема, и смотрел, как к нему подносят одну голову за другой. Глашатай выкрикивал имена. Иногда Уэсама кивал. Иногда говорил что-то — высоким, звонким голосом, который слышно было даже здесь.

— …из дома Такэда, — выкрикнул глашатай очередное имя, длинное, с титулом, которого Дзинтаро не разобрал, — взята людьми Токугавы-доно!

Уэсама наклонился вперёд. Посмотрел. Откинулся назад.

— Дэ ару ка, — сказал он. «Вот как».

И кивнул: следующую.

Дзинтаро держал факел и смотрел на головы. Старые, седые, с запавшими щеками. Молодые. Одна была совсем молодая, почти мальчишеская, с пушком над губой, и на мгновение ему показалось — но нет, не он. Не тот. Тот уполз в тростник.

К подставкам подходили те, кто взял головы. Молодой самурай в богатом панцире, сияя, поставил перед писцом голову седого воина — и писец, записав, кивнул, и самурай поклонился в сторону шатра так низко, будто получил замок. Кто-то из свиты хлопнул его по плечу. Кто-то поднёс ему сакэ. Рядом ждали своей очереди другие — с головами, завёрнутыми в плащи, в рукава, в собственные флажки убитых. Стрелки голов не брали: стрелкам было некогда. Их пули лежали теперь в тех, кого принесли сюда другие.

Он передал факел соседу, отошёл за обозную телегу, и его вывернуло наизнанку.

Выворачивало долго — всем, что было, и потом, когда уже ничего не было, одной горькой желчью. Он стоял, упёршись рукой в колесо, и дышал, и не мог надышаться.

— Эй! Эй, парень!

Дзинтаро поднял голову. Перед ним стоял человек — маленький, ему по плечо, щуплый, в богатой парчовой накидке поверх панциря. Лицо у него было морщинистое, подвижное, с оттопыренными ушами и глубоко посаженными глазами — некрасивое лицо, смешное, похожее на обезьянью мордочку. И весёлое. Оно всё смеялось, каждой морщинкой.

— Ну-ну, — сказал человек громко, тепло, будто они были знакомы сто лет. — Желудок у тебя честнее, чем у половины моих самураев. Те тоже хотят, да стесняются.

За его спиной стояли люди — свита, человек пять, в хороших панцирях. Они засмеялись.

— Хасиба-сама, — сказал кто-то из них, — Уэсама ждёт.

— Подождёт, подождёт. — Человек махнул рукой, не оборачиваясь. Его взгляд упал на пояс Дзинтаро. — А это что у нас? Стрелок — и с мечом? Ну-ка, покажи.

Дзинтаро снял клинок с пояса и протянул в ножнах. Хасиба вынул его, и в свете факелов сталь блеснула тускло, розово. Он повертел клинок так и эдак, посмотрел вдоль лезвия, прищурившись, как смотрят знатоки, провёл ногтем у хабаки.

— Сэки, — сказал он уверенно. — Сэкская работа, я их издали узнаю. Хорошая сталь, честная. Чья подпись?

— Нет подписи.

— Как — нет? — Хасиба поднял брови. — Сэкский мастер — и без подписи?

— Отец не подписал.

— Отец? — Хасиба посмотрел на него внимательнее. — А ты чей?

— Дзинтаро. Сын кузнеца.

— Дзинтаро, а дальше?

— Дальше ничего.

— Без фамилии?

— Без.

Хасиба замер на мгновение — и вдруг расхохотался. Громко, от души, запрокинув голову, так что парчовая накидка заходила ходуном.

— Клинок без имени, хозяин без фамилии, — выговорил он сквозь смех. — Мумэй! Ну конечно! Мумэй!

Свита засмеялась следом. Кто-то повторил: «Мумэй!» — «Без подписи!» Хасиба вложил клинок в ножны и сунул Дзинтаро в руки, всё ещё смеясь.

И вдруг, оглянувшись на ряды подставок в свете факелов, на головы, на писцов, он перестал смеяться. Лицо его сморщилось, глаза заблестели, и по щеке покатилась слеза — настоящая, крупная.

— Какие люди были, — сказал он тихо. — Ах, какие люди… Баба-доно. Ямагата-доно. Сорок лет воевали. — Он вытер глаза рукавом. Потом шмыгнул носом — и снова улыбнулся, будто ничего и не было. — Ну, живите, живые.

Из-за спины Дзинтаро кто-то протиснулся — Ёсаку. Он притащился следом, хоть лекарь велел лежать, с рукой, примотанной к телу, белый как стена, — и глаза у него горели.

— Я из Накамуры! — выпалил он. — Хасиба-сама! Я тоже из Накамуры! Ёсаку меня зовут!

— Из Накамуры? — Хасиба обернулся к нему, и лицо его просияло. — Земляк! Ну, живи, земляк! Живи!

Он хлопнул Ёсаку по здоровому плечу и пошёл дальше, к шатру Уэсамы, быстро, почти вприпрыжку, и свита потянулась за ним.

— Это же он, — прошептал Ёсаку, глядя вслед. — Дзин, это же он был. Обезьяна-сама. Сам.

К тому времени, как они вернулись к костру роты, прозвище уже пришло туда раньше них.

— Мумэй! — крикнул рябой десятник, едва завидев Дзинтаро. — Эй, Мумэй! Иди к огню, без-подписи!

— Мумэй, рис будешь?

— Мумэй, а правда, что сам Хасиба…

Прилипло за один вечер. Так бывает: сказанное смешно и к месту слово садится на человека, как птица на ветку, и уже не улетает. Ёсаку, сидя у костра и баюкая руку, рассказывал всем, кто хотел слушать, и тем, кто не хотел, — как было дело. Рассказывал так, что выходило, будто это его самого так прозвали, и гордился больше, чем если бы прозвали его.

— Сам Обезьяна-сама дал! — повторял он. — Сам! Своими устами!

Хирата сидел поодаль, у своего котелка, и слушал. Он не смеялся и не повторял — только раз посмотрел на Дзинтаро поверх огня, коротко, будто примерял к нему новое имя, как примеряют рукоять к ладони.

Дзинтаро молчал. Мумэй. Без подписи. Без имени. Будто кто-то нарочно подслушал вопрос, на который он не смог ответить в тростнике, и дал ему ответ. Смешной ответ. Правдивый.

Ночью, в час Крысы, когда рота спала, Хирата заварил чай.

Он сидел у огня на корточках, над маленьким закопчённым котелком, и бросал в кипяток грубый чай — листья вместе со стеблями, самый дешёвый, какой продают на рынке мешками. Потом достал из-за пазухи чашку. Простую, серую, глиняную, с широким сколом на краю.

— Садись, — сказал он, не поднимая глаз. — Мумэй.

Дзинтаро сел. Хирата налил чай в чашку и протянул ему.

— У князей чаши с именами, — сказал он. — Каждая — мэйбуцу, знаменитая вещь. За одну такую, говорят, дают замок. А у меня — вот. Щербатка. Мой мэйбуцу. Цена — два мона, и то я переплатил. — Он помолчал и продекламировал, глядя в котелок: — Щербатая чашка — / в ней тот же чай, что у князя, / только дешевле. — И сам же поморщился: — Плохо. Ладно. Пей. Ты сегодня пустой, как горшок.

Чай был горький, терпкий, обжигал губы. Дзинтаро пил медленно.

— Отец, значит, не подписал, — сказал Хирата. — Почему?

— Сказал: подпишешь сам, когда будешь знать, за что отвечаешь.

Хирата долго молчал, глядя в огонь.

— Умный у тебя отец, — сказал он наконец. — И жестокий.

Он взял Щербатку, налил себе и отпил. Поднял левую руку, посмотрел на неё в свете костра, пошевелил тремя пальцами.

— Нагасима, — сказал он. — Прошлым летом. Стреляли целый день. Ствол перегрелся, раздуло у казённика, а я не слышал — некогда было слушать. Бахнуло. Два пальца ушли в реку. — Он усмехнулся. — Рыбам на счастье.

Дзинтаро молчал.

— А сына у меня убили при Анэгаве, — сказал Хирата тем же ровным голосом. — Пять лет назад. Было ему, как тебе. Копьё. Я вечером стоял на смотре с факелом — вот как ты сегодня — и смотрел на головы Асаи. А он в это время лежал среди наших, у реки. И я не знал.

Он не назвал имени. Дзинтаро не спросил.

Хирата допил, вытряхнул чаинки в огонь и снова налил — Дзинтаро.

— Горька только первая чашка, — сказал он.

Дзинтаро взял чашку. Посмотрел на скол.

— А если вторая тоже?

Хирата посмотрел на него — долго, как тогда, на отмели в Гифу, над раскрытым стволом.

— Значит, ты ещё человек, — сказал он. — Так-то.

Утром двадцать второго дня, в час Дракона, мёртвых сносили в ямы. Над полем кружили вороны, и их крик мешался с криками людей, которые их отгоняли.

Рокусукэ и Сэйдзи легли в общую яму роты, рядом, плечом к плечу, как стояли в строю. Хирата бросил на них первую горсть земли и сказал: «Спите. Сегодня стрелять не надо». Больше он ничего не сказал, и никто ничего не сказал, только Ёсаку всхлипнул и тут же сделал вид, что это от раны.

Дзинтаро сел в стороне, на валу, и взялся за клинок. Так, как учил отец.

Деревянным молоточком он выбил бамбуковую шпильку-мэкуги, державшую рукоять. Снял рукоять. Снял цубу. Стянул медную муфту-хабаки у основания клинка. Как он и думал: кровь затекла под неё, засохла тёмной коркой — ещё день, и пошла бы ржавчина. Он стёр кровь бумагой, потом ещё раз, потом протёр маслом.

И остался сидеть с голым клинком на коленях.

На хвостовике не было ничего. Только косые насечки отцовского напильника — ровные, частые, как дождь, — и тёмная сталь.

Он вспомнил, как раненый в тростнике спросил: «Как твоё имя?» Вспомнил хохот Хасибы: «Мумэй!» Вспомнил отца у лампы, резец, «Носю Сэки-дзю Канэсигэ» и «Подпишешь сам, когда будешь знать, за что отвечаешь».

Он смотрел на чистый хвостовик и понимал, что ещё не знает, за что готов отвечать.