Солнечный огонь

Пещера была узкой, как горло кувшина, и холодной, как колодец. В детстве, сказала Цубамэ — единственное, что она сказала Дзинтаро за три дня, — они с Кохэем прятались здесь от Гэнсая, когда не хотели учить уроки. Гэнсай всегда их находил.

Теперь Гэнсай лежал у дальней стены на подстилке из папоротника и не мог найти даже собственной руки. Пуля вошла ему в бок и не вышла. Цубамэ промыла рану, заложила травами из своего мешочка, перевязала. Рана больше не кровила. Она пахла.

С уступа у входа была видна долина. Кирихары там не было. Были чёрные квадраты вместо домов, чёрные прутья вместо бамбука, чёрные деревья вместо хурмы. Ручей тёк, как тёк всегда, и мост стоял: его не стали жечь, он был нужен войску. По мосту ходили люди в шляпах с гербом мокко.

Огонь разводить было нельзя: дым видно за ри. Мешок риса, оставленный в пещере старым угольщиком, ели сырым, размачивая в воде. Ночами мёрзли, прижавшись друг к другу, — Цубамэ к Гэнсаю, Кохэй к Цубамэ, — а Дзинтаро сидел у входа один, завернувшись в куртку, и слушал, как старик кашляет. Кашель был мокрый. Такой кашель он слышал однажды в Сэки, у соседского кузнеца, который после этого уже не встал.

Кохэй на него не смотрел. Совсем. Если Дзинтаро приносил воду, Кохэй ждал, пока он отойдёт, и только тогда пил. Если Дзинтаро заговаривал, Кохэй уходил в глубину пещеры, туда, где капало со свода.

Цубамэ не говорила тоже. Но смотрела. И от этого было хуже.

За водой он ходил по ночам, к ручью ниже водопада, где русло подходило к мосту на полёт стрелы. У моста горел костёр караула. На третью ночь, набирая воду, он услышал знакомые голоса и замер по колено в ледяной воде.

— …за голову, говорят, дадут десять мер риса, — сказал кто-то.

— Он стрелял в землю, — сказал Рокубэй. Голос был усталый и ровный. — Всю дорогу. От самого Исэдзи. Я видел.

Долго никто не отвечал. Потом Сукэ — Дзинтаро узнал бы этот голос из тысячи — сказал:

— А я попал. Тогда, на террасе. В того, в синем. Я попал.

И заплакал — громко, по-детски, как плачут мальчишки, которым никто ещё не объяснил, что взрослые так не плачут. Рокубэй что-то сказал ему — тихо, не разобрать. Дзинтаро дождался, пока костёр осядет, и ушёл вверх по руслу, неся воду так осторожно, будто нёс чью-то жизнь.

На пятый день патрули ушли. Дзинтаро видел с уступа, как колонна вытягивается по дороге на запад, к Касиваре, последней крепости, которая ещё держалась, как тянутся за ней носильщики, как уводят чужих лошадей. Над дорогой колыхались знамёна, и он узнавал их одно за другим: вот его сотня, вот его десяток — без него. Кто нёс теперь его ружьё, он не знал.

На девятый день из леса поднялась старуха, которую в Кирихаре все считали мёртвой. Она просидела четыре дня в дупле старого кедра и рассказала, что видела: по большой дороге проезжал сам Уэсама с пышной свитой, остановился на холме и долго смотрел на котловину — как смотрят на скошенное поле. Потом уехал.

Дзинтаро вспомнил его смех: высокий, звонкий, над тысячами голов на конном поле. Вспомнил — и ничего не почувствовал. Как будто внутри, там, где весной уживались восхищение и холод, теперь осталось только пепелище, по которому ходят чужие люди.

В тот же день Гэнсай открыл глаза и сказал ясно, словно и не лежал в бреду:

— Холодно, девочка. Разведи огонь.

— Дым увидят.

— Некому видеть. Ушли. — Он пошевелил пальцами поверх подстилки. — Я старый. Я хочу умереть у огня, а не у стены. Это много?

Цубамэ посмотрела на Дзинтаро — впервые за девять дней прямо.

— Кремень утонул в ручье, — сказала она. — Трут промок. Всё промокло.

— У меня есть огонь, — сказал Дзинтаро.

Был полдень. Солнце стояло над долиной — низкое, осеннее, но ясное. Дзинтаро вышел на уступ, наскрёб из-под камней сухого мха, травы, тонких веточек и сложил домиком, как складывают растопку в горне. Развязал мешочек на поясе.

Стекло было тёплым от его тела. Круглое, в царапинах, чистое. Он поймал им солнце — и на мху загорелась точка: маленькая, белая, злая, как искра под молотом. Пополз дымок. Он подул. Мох почернел по краю, потом покраснел, потом вспыхнул.

Кохэй, стоявший в глубине пещеры, подошёл ближе. Не смог не подойти.

— Как это? — спросил он хрипло. Это были первые его слова, обращённые к Дзинтаро.

— Стекло. Южный варвар подарил. Оно собирает солнце в одну точку.

Кохэй ничего не сказал, только присел на корточки и смотрел на огонь, не мигая, как смотрят на фокусника на ярмарке.

Огонь перенесли внутрь, к Гэнсаю. Старик повернул к нему лицо, и пламя отразилось у него в глазах двумя маленькими огнями.

— Откуда огонь? — спросил он.

— От солнца, — сказала Цубамэ. — Стрелок принёс.

Гэнсай долго молчал.

— Всё, что горело в Ига этой осенью, — сказал он наконец, — зажгла рука Оды. А этот — от солнца. — Он усмехнулся, и усмешка вышла кривой. — Огонь, которого не касалась рука Оды. Хоть один на всю Ига.

Он умирал до ночи. Говорил мало и путано: то пословицами, то чьими-то именами, которых Дзинтаро не знал, то просил воды и не пил. Потом позвал Цубамэ, и она наклонилась к нему, и он сказал — Дзинтаро слышал, пещера была маленькая:

— Мёртвым всё равно, девочка. Слышишь? Мёртвым — всё равно. Выбирай живых.

Потом повёл глазами и нашёл Дзинтаро.

— Ты, стрелок. Ты тогда на стене не выстрелил. — Он закашлялся. — А у моста стрелял в землю. Я видел.

— Стрелял.

— Плохой ты солдат.

— Плохой, — согласился Дзинтаро.

— Это хорошо. — Гэнсай закрыл глаза. Потом, не открывая их, усмехнулся ещё раз. — У синоби нет имени. Всю жизнь я это говорил. А теперь думаю: как-то меня там окликнут?

Он умер ночью, у огня, не просыпаясь. Цубамэ сидела рядом и держала его руку, пока рука не остыла. Потом встала и подбросила в огонь ветку.

Утром его похоронили под камнями, над обрывом, откуда была видна вся котловина. Земля промёрзла. Дзинтаро копал обломком ветки и пальцами, Кохэй таскал камни и плакал, не вытирая глаз. Короб с лекарствами, с которым Гэнсай исходил полстраны, Цубамэ в могилу не положила. Вытряхнула из него пепел, протёрла рукавом и повесила себе на спину — так, как носил он.

Когда последний камень лёг на место, Цубамэ повернулась к Дзинтаро и ударила его. По лицу, наотмашь, ладонью со шрамом. Он не отшатнулся.

— Ты шёл в первом ряду, — сказала она. — Я видела с кручи. Ты шёл в первом ряду и считал шаги.

— Шёл.

Она ударила ещё раз. Потом ещё — кулаком в грудь, слабее, слабее. Потом уткнулась ему в плечо и заплакала — впервые за всё время, что он её знал, беззвучно, трясясь всем телом, как дрожит в руке перекалённый клинок, прежде чем лопнуть.

Он стоял и держал её. Больше ничего сделать было нельзя.

В ту ночь Кохэй ушёл спать к дальней стене и отвернулся, а огонь, зажжённый от солнца, горел до утра. Дзинтаро потом часто вспоминал эту ночь — и никогда никому о ней не рассказывал. Она была последней на долгий срок.

Утром они расходились. Из лесов за эти дни поднялись ещё люди — трое мужчин, две женщины, девочка с обожжённой рукой. Цубамэ уводила их на юго-запад, в горы Ямато, туда, где ждал с детьми хромой Тобэй.

— А ты? — спросила она. — Куда ты теперь? Тебя ищут. Тебя повесят.

— В Киото.

— В Киото? — Она почти засмеялась. — Там тебя найдут первым делом.

— Там живёт старик, который ничего не видит, — сказал Дзинтаро.

Она не поняла, но спрашивать не стала. Поправила шпильку в волосах.

— Мы ещё увидимся? — спросил он.

— А ты хочешь? — Цубамэ смотрела мимо него, на котловину, где над пепелищами кружили вороны. — После этого?

— Хочу.

— Тогда не спрашивай. Ласточки не говорят, где будут зимовать. Кохэй стоял у неё за спиной и смотрел в сторону, но, когда Дзинтаро проходил мимо, вдруг сказал, глядя в землю:

— Порох у тела. Не в сумке. Я помню.

До Киото было три дня пути. Дзинтаро шёл почти два месяца. Шёл горами, ночами, обходя заставы, где проверяли людей и спрашивали, чьи они. Продал в какой-то деревне куртку с гербом, купил соломенный плащ. Клинок завернул в тряпьё и нёс за спиной, как носят заступ. Дважды его чуть не взяли. На заставе у Оми стражник, старый, с обмороженными ушами, спросил, кто он и чей.

— Дзинтаро. Кузнец из Мино. Ничей.

— Кузнец без молота? — Стражник засмеялся.

Дзинтаро молча показал ему руки: ожог на левом предплечье, мозоли, въевшуюся в кожу окалину. Стражник посмотрел, перестал смеяться и махнул: иди. Имя, подумал Дзинтаро, отойдя подальше, не спасло бы. Спасли руки.

А однажды он три дня пролежал в лихорадке в чужом сарае, слушая, как по крыше ходят вороны. Выпал снег.

В столицу он вошёл в двенадцатую луну, ночью, в метель, когда стража у ворот грелась у жаровни и не смотрела на прохожих. Каморку при людской наместника нашёл не сразу. Постоял у двери, слушая, как кто-то ворочается внутри. Потом постучал.

Дверь открылась не сразу. На пороге стоял Хирата — в ночной одежде, с фонарём в беспалой руке. Он посмотрел на Дзинтаро: на соломенный плащ, на снег в волосах, на длинный свёрток в тряпье за плечом. Смотрел долго.

— Я ничего не видел, — сказал Хирата. — Заходи.