Шесть дорог

Колокол на горе ударил раньше, чем рассвело.

Цубамэ проснулась на первом ударе, на втором уже стояла на ногах, на третьем была на тропе. Храм сидел над Кирихарой выше всех террас, выше бамбука, на плоском темени горы, и старый монах звонил сейчас не к молитве: удар, удар, удар, без счёта, будто колокол сорвался с цепи. Когда она взлетела на звонницу, монах ничего не сказал. Просто показал рукой.

С этой горы Ига видна вся, как рисовая чашка изнутри: горы по краю, долины на дне, и туман в долинах лежит, как молоко на донышке. А над краями чашки, над перевалами, в ещё розовом небе стояли дымы.

Она считала. Восток — Исэдзи, откуда дорога в Исэ. Северо-восток — Цугэ. Север — Тамадаки. Дальше, за горой, — Тарао. Запад — Касама. Юг — Хасэ. Шесть. Шесть дымов на шести дорогах, и ни один не был сигнальным костром. Так горят деревни.

— Со всех сторон, — сказал за спиной Гэнсай.

Он поднялся следом — медленно, с палкой — и теперь стоял, держась за столб, и кашлял долго, с присвистом, как кашлял все последние зимы.

— Как обещали, — сказал он, отдышавшись. — Люди Оды держат слово, девочка. Этого у них не отнимешь.

Был третий день девятой луны девятого года Тэнсё.

Кохэй прибежал последним — с ружьём, конечно. Ружьё было трофейное, взятое два года назад в тумане, когда Ига гнала сына Оды обратно в Исэ; Кохэй чистил его каждый вечер, спал с ним, разговаривал с ним, как с собакой. Фитиль он теперь носил в бамбуковом футляре, тлеющим концом внутрь, а порох — у тела. Цубамэ знала, кто его этому научил, и молчала. За лето он вытянулся, и руки у него стали длинные, мужские. Лицо — ещё нет.

— Сколько их? — спросил он.

— Говорят, сорок тысяч, — сказал Гэнсай. — А может, и пятьдесят. Когда волк голоден, он не считает овец. Зачем овцам считать волков?

— Затем, чтобы знать, сколько нужно пуль, — сказал Кохэй.

Гэнсай посмотрел на него и ничего не ответил. Это было хуже любого ответа.

Вести ходили по Ига быстрее людей, и Цубамэ ходила вместе с ними.

Сын Оды вошёл через Исэдзи, но Кирихару обошёл: колонны шли большими дорогами, к сердцу котловины, туда, где собирались те, кто мог драться. Цубамэ носила порох и донесения в Хидзияму — гору с храмом, которую люди Ига сделали крепостью. Туда стеклись тысячи: воины и монахи, крестьяне с бамбуковыми копьями, женщины, которые варили рис и лили со стен кипяток.

Хидзияма держалась. Днём люди Оды шли на приступ и откатывались, оставляя на склонах тела; ночью люди Ига спускались вниз, резали часовых, поджигали обозы и возвращались до света. Цубамэ ходила с ними дважды. Со стены был виден вражеский лагерь: огни, огни, огни, до самого края долины, как звёзды в залитом водой поле, и там, где кончались одни огни, начинались другие.

Во вторую вылазку она прошла за линию костров к обозу. У потухшего костра, обняв ружьё, спал асигару — совсем мальчишка, моложе Кохэя, с открытым ртом, в шляпе с гербом мокко, съехавшей на ухо. Спал так, как спит Кохэй: прижав ствол к щеке, будто ружьё могли украсть во сне. Нож был у неё в руке. Мальчишка чмокнул губами и что-то пробормотал — кажется, позвал мать.

Она перерезала ремень его пороховой сумки, взяла сумку и ушла. На стене, отдавая порох, она ни слова не сказала о спящем. Её никто и не спросил.

— Их не убывает, — сказала она старшему на стене.

— Не убывает, — согласился он. — Нас убывает.

Потом пришёл слух, что к Хидзияме подходят ещё два войска, и совет решил уходить. Уходили ночью, молча, тропами — к Касиваре, последней крепости на западе. Утром люди Оды вошли в пустой храм и сожгли его.

Обратно в Кирихару она шла три дня, обходя дороги. Шла через то, что было Ига.

Храм, где её когда-то учили читать звёзды, стал десятком чёрных столбов, и посреди пепла лежал упавший колокол с трещиной поперёк. Она тронула его ногой. Колокол отозвался глухо и неправильно. «Звенит не так — значит трещина», — сказал бы стрелок. Она подумала о нём — и разозлилась, что подумала.

Она видела поля, сжатые наполовину, и чужих лошадей на них. Видела мёртвых — у дорог их не убирали, и вороны ходили по ним важно, как по пашне. Видела живых, которые прятались в оврагах и смотрели на неё, как на врага, пока она не говорила условного слова. Одна женщина, услышав слово, заплакала и не могла перестать.

В Кирихаре было тихо.

Террасы, бамбук, мост над ручьём, соломенные крыши, хурма на ветках — рыжая, как бумажные фонари. Деревню ещё никто не тронул, и от этого было страшнее, чем от пепелищ. Как будто она стояла в очереди.

Совет собрался у Гэнсая. Мужчин осталось мало: кто ушёл в Хидзияму и не вернулся, кто — в Касивару. Хромой Тобэй с сыном, седой угольщик, ещё трое. Кохэй сидел у двери, хотя его не звали.

— Касивара держится, — сказал Тобэй. — Но горы уже прочёсывают. Долина за долиной. Нас найдут.

— Найдут, — согласился Гэнсай. — Гора не прячется от дождя. — Он откашлялся. — Значит, так. Дети, старики, женщины с грудными уходят горной тропой, через перевал, в Ямато. Там родня, там лес. Мужчины держат мост и деревню, пока те не уйдут далеко.

— Сколько мы продержим мост? — спросила Цубамэ.

— День. Может, полдня.

— А потом?

Гэнсай посмотрел на неё долгим взглядом, с той усмешкой, которую она ненавидела в детстве и которую теперь ей было страшно потерять.

— Дом — не стены, девочка. Но стены дают время. Больше ничего от них и не нужно.

Весь следующий день мужчины готовили мост: подпиливали перила, чтобы падали под рукой, таскали к въезду камни, рубили бамбук и ставили колья в русле выше и ниже по течению, там, где ручей можно перейти вброд. Старый угольщик перенёс в пещеру над кручей мешок риса и кувшин с водой — «на всякий случай». Какой случай, никто не спрашивал.

Он отослал её с уходящими. Она знала, что так будет, и всё равно спорила — сухо, коротко, зло, — и проиграла, как проигрывала ему с шести лет.

Кохэй не пошёл. Он просто взял ружьё и сел на мосту, свесив ноги над водой, и Гэнсай махнул рукой: пусть.

Людей повёл Тобэй — хромой, но горы он знал лучше всех. Его сын, двадцатилетний, оставался на мосту. Прощаясь, Тобэй не обнял его, только поправил ему на плече ремень, как поправляют мальчишке, и отвернулся.

Цубамэ шла последней. Два дня тропой: старухи, дети, коза, которую никто не решился бросить. Ночь в лощине за перевалом, где уже начиналась Ямато и в тумане кричали олени. Утром она пересчитала всех — тридцать один человек — и сказала Тобэю:

— Дальше ты сам.

— Он велел тебе идти с нами.

— Я знаю, что он велел.

«Ига — это люди, а не земля», — сказала она стрелку в тростниках, и он не нашёлся что ответить. Тридцать один человек были здесь, в лощине. Но на мосту оставались другие.

Обратно она бежала. Не шла — бежала, как в детстве, когда опаздывала на урок: вниз по осыпи, вверх по корням, через ручей по камням, не замочив ног. К ночи она была в Кирихаре.

Гэнсай сидел у очага. Он даже не удивился.

— Птица, которую выпустили, — сказал он, — возвращается только в гнездо. Или к кошке.

— А ты кто — гнездо или кошка?

Он засмеялся и закашлялся, и кашлял так долго, что она пошла и принесла ему воды. Больше он ничего не сказал. Только утром, уходя к мосту, коснулся её волос — там, где сидела шпилька-ласточка, — и покачал головой.

Кохэй сидел на мосту и чистил ружьё, как всегда. Она села рядом.

— Сестрица, — сказал он, не поднимая головы. — А твой стрелок — он придёт?

— Придут все, — сказала Цубамэ.

— Я не про всех.

Она не ответила. Внизу, под брёвнами, ручей нёс первые красные листья клёна — быстро, один за другим, будто торопился куда-то их доставить.

Начало десятой луны принесло туман.

Он лёг в долину так плотно, что с кручи над деревней — с уступа у пещеры, где они с Кохэем детьми прятались от Гэнсая, — не было видно даже моста. Цубамэ лежала на холодном камне, щекой к мху, и слушала. Туман носит звуки дальше, чем видит глаз.

Сначала — ничего. Потом шаги. Не конские: ровные, тяжёлые, на много ног. Потом короткий звон железа о железо, будто кто-то задел ножнами ствол. Потом туман начал редеть, как редеет вода, в которую перестали лить молоко, и из него выступила дорога.

По дороге шла колонна. Знамёна Оды, жёлтые, влажные, обвисшие от сырости. Копейщики. Носильщики. А впереди, как всегда впереди, — стрелки: десяток за десятком, ружья на плечах, у каждого на боку бамбуковый футляр с фитилём.

Вот они, подумала она. Вот как это выглядит, когда приходят со всех сторон. «Не будь там, когда мы придём», — сказал он ей в Адзути. Она осталась.

В первом ряду первого десятка шёл высокий. Жилистый, чуть сутулый, как все, кто долго стоит у горна. Он шёл и считал шаги — она видела, как едва заметно движутся его губы, — и так, как шёл он, не ходил больше никто на свете. Она узнала бы эту походку в темноте. Она и узнавала её в темноте — много раз.

Дзинтаро.

Нельзя было крикнуть. Нельзя было встать. Цубамэ лежала на камне и смотрела, как он входит в долину её детства, и шпилька-ласточка в её волосах была холодной, как лёд.