Письмо из Сэки

Братец! Отец молчит, но каждое утро смотрит на дорогу. Под стрехой пять птенцов, кошка их стережёт, я стерегу кошку. Вернись живым, а то сама приду в войско и надеру тебе уши. Кику.

— письмо сестры

Письмо привёз торговец из Сэки — тот самый, что по весне и осени возил клинки сэкских мастеров в замок Гифу, толстый, с одышкой, в белой пыли дороги по самые колени. Он нашёл Дзинтаро в бараках на десятый день шестой луны, в самую жару, когда цикады в соснах Кинкадзана звенели так, что звенело в ушах, и сунул ему сложенный в несколько раз листок.

— От сестры, — сказал он. — Отец твой ничего не велел передать. А сестра велела передать, что если не ответишь, придёт сама. Я ей верю.

Дзинтаро развернул листок. Знаки были крупные, неровные, кое-где с кляксами — Кику писала каной, слоговой азбукой, которой их обоих выучила мать. Кику всегда писала лучше него. Он читал медленно, по слогам, ведя пальцем по строчке, шевеля губами: «Бра-тец…»

— Вслух! — потребовал Ёсаку. Он лежал рядом на циновке, с рукой, всё ещё примотанной к телу, и изнывал от скуки. — Вслух читай, Дзин! Нечестно одному!

Дзинтаро прочитал вслух. Про отца, про дорогу, про птенцов и кошку. Когда дошёл до ушей, Ёсаку захохотал так, что схватился за плечо и застонал, и захохотал снова.

— Во! Вот это сестра! Надерёт! Дзин, я хочу на неё посмотреть!

В самом низу, мелко, другими чернилами, будто дописано наспех, стояло ещё: «Подмастерье опять обжёг руку. Дурак». Дзинтаро долго смотрел на эти слова, не понимая, почему Кику сочла это важным. Потом сложил листок и спрятал за пазуху.

Отец каждое утро смотрит на дорогу.

Сэки было отсюда — полдня пути. Выйти до рассвета — к обеду будешь дома. Но отпусков не давали: после Нагасино войско не распустили, держали в Гифу наготове, и ходили слухи, что Уэсама готовит новый поход. Самовольная отлучка — побег, а за побег рубили голову.

Дзинтаро было стыдно признаться даже себе, но он был этому рад. Он не знал, как посмотрит отцу в глаза. Не знал, что скажет, если отец спросит. А отец обязательно спросит — не словами, так взглядом.

Ночью, когда барак уснул, он достал листок и прочитал ещё раз, при свете луны из щели в стене. «Каждое утро смотрит на дорогу». Он видел это так ясно, будто стоял рядом: серый рассвет, отец в воротах, в прожжённом переднике, с остывшей чашкой в руке, смотрит на дорогу вдоль Нагары — недолго, пока не допьёт, — и уходит в кузню, к горну. И никому не говорит, на что смотрел. Кику, конечно, видит. Кику видит всё.

Плечо у Ёсаку заживало медленно. Лекарь велел разрабатывать руку, и Ёсаку разрабатывал: поднимал ведро с водой — сначала пустое, потом до половины, потом полное, — и ныл при этом так, что стрелки из соседнего барака приходили посмотреть.

— Это не рука, — стонал Ёсаку. — Это бревно. Дзин, мне её подменили. Такэда унёс мою руку, а мне оставил бревно.

— Подними ещё раз, — говорил Дзинтаро.

— Бессердечный ты. Кузнец.

Но поднимал.

По вечерам они ходили к Нагаре смотреть на бакланов. С темнотой на реку выходили лодки, на носу у каждой горел в железной корзине смолистый огонь, и в его свете рыбаки спускали на воду бакланов — чёрных, с длинными шеями, на поводках. Бакланы ныряли за рыбой аю, выныривали с добычей в клюве — и не могли её проглотить: горло у каждого было перетянуто кольцом. Рыбак подтягивал птицу к лодке, вытряхивал рыбу из её зоба в корзину и снова отпускал.

— Смотри-ка, — сказал Ёсаку. — Прямо как мы. Ловим, а глотает Уэсама.

— Баклана хоть кормят, — отозвался Хирата. Он сидел на камне чуть выше, с чашкой в руке. — Так-то.

В середине седьмой луны из столицы пришли вести. Уэсама был в Киото и выхлопотал у двора титулы для своих людей. Хасиба Токитиро стал Тикудзэн-но ками — правителем Тикудзэна. Акэти Мицухидэ — Корэто Хюга-но ками.

Ёсаку выслушал это, лёжа на спине, потом сел.

— Всё, — сказал он торжественно. — Теперь говорить надо — Хасиба-сама. Тикудзэн-но ками! Никаких больше обезьян. — Он подумал. — А где этот Тикудзэн?

— На Кюсю, — сказал Хирата. — На самом краю земли. У Уэсамы там нет ни одного рисового поля.

— А Хюга?

— Там же. — Хирата отпил из Щербатки. — Уэсама раздаёт имена земель, которых у него нет. Щедро — и дёшево. Так-то.

Писать Хирата начал учить его неожиданно, в один из вечеров, без предисловий.

Он просто положил перед Дзинтаро тушечницу, кисть и лист бумаги — хорошей, плотной, купленной, как он сказал, «из жалованья старой клячи», — и сел рядом.

— Кану ты знаешь, — сказал он. — Это хорошо, это для писем. Но настоящее имя пишется знаками. Начнём с трудного.

— Почему с трудного?

— Лёгкое само придёт. А трудное берут, пока злой.

Он окунул кисть в тушь и написал на краю листа, медленно, так, чтобы было видно каждое движение: 甚.

— «Дзин», — сказал он. — Первый знак твоего имени. Девять черт. Считай их, как двадцать движений: по порядку, и ни одной не пропускать. Раз — перекладина. Два — черта вниз, слева. Три — вниз, справа…

Дзинтаро взял кисть. Она была лёгкая — легче любого инструмента, какой он держал в жизни, — и совершенно непослушная. Первая перекладина вышла жирной кляксой. На второй черте он надавил, как давят на рукоять молота, и кончик кисти смялся, растопырился, как веник.

— Не дави, — сказал Хирата. — Кисть — не молот. Она сама знает, куда идти. Ты только не мешай.

Дзинтаро попробовал снова. И снова. Лист покрылся кривыми, пьяными, расползающимися знаками, похожими на раздавленных жуков. Хирата смотрел, не говоря ни слова, только иногда поправлял его руку — тремя пальцами левой.

— А что он значит? — спросил Дзинтаро на десятом знаке.

— «Весьма». «Чересчур». «Очень сильно». — Хирата усмехнулся. — Отец твой, видно, хотел сына весьма. Вот и вымахал: весьма длинный и весьма молчаливый.

Ёсаку подглядывал из-за плеча, потом не выдержал:

— О-касира! А меня? Меня научите? Хасиба-сама, говорят, грамотных любит!

— Сначала научись держать язык за зубами, — сказал Хирата. — Это труднее.

Но всё-таки взял чистый край листа и написал два знака — крупно, чтобы было видно: 与作.

— Ёсаку, — сказал он. — «Давать» и «делать». Хорошее имя. Если бы ты ещё делал, а не только давал обещания.

Ёсаку схватил листок, сличил знаки с теми, что были вырезаны на горлянке, — и просиял: похожи. Совсем похожи, только на горлянке кривее. Весь вечер он водил пальцем по воздуху, повторяя черты, и спать лёг, прижимая листок к груди.

Дзинтаро по ночам писал свой знак палочкой на речном песке — снова и снова, пока не набегала волна и не стирала его. Потом писал снова.

К концу луны знак у Дзинтаро выходил почти похожим. Почти.

В пятнадцатый день седьмой луны был Бон, праздник мёртвых.

К ночи по Нагаре поплыли фонари — сотни бумажных фонарей с огоньками внутри, на деревянных дощечках, — и река стала похожа на небо, упавшее в воду. Их пускали за мёртвых: за тех, кто лёг при Нагасино, при Нагасиме, при Анэгаве, за всех, кого помнили.

Дзинтаро пустил три. Один — за Рокусукэ. Другой — за Сэйдзи, сына бондаря. Третий он долго держал в руках, не зная, за кого. Потом пустил — ни за кого. За всадника в красном на рыжем коне, чьего имени он никогда не узнает.

Хирата пустил один. Дзинтаро видел, как он держал его, прежде чем опустить на воду: на бумаге не было написано ничего. Ни одного знака. Хирата постоял на коленях у воды, пока фонарь не унесло течением, потом поднялся, отряхнул колени и сказал:

— Ну. Пиши сестре. Пока я добрый.

Они сидели на берегу, при свете фонарей, плывущих мимо. Дзинтаро говорил, Хирата писал каной — быстро, ровно, красиво.

— Я жив, — говорил Дзинтаро. — Руки целы. Ем рис два раза в день. Кошку от гнезда гони метлой, а не криком: криком она не понимает. — Он помолчал. — Отцу скажи, что клинок держит.

Хирата написал. Посмотрел на Дзинтаро, ожидая ещё. Дзинтаро молчал.

— Всё?

— Всё.

— Скупо, — сказал Хирата. И дописал что-то от себя, мелко, сбоку, не спрашивая. Потом прочитал вслух: — «А ещё пишет тебе Хирата Кюдзаэмон, старая кляча, его командир. Брат твой стреляет хорошо и глупостей делает мало. Если понадобится надрать ему уши — надеру сам. Ходить в войско тебе не придётся». — Он поднял глаза. — Годится?

Дзинтаро кивнул. Горло почему-то сжало.

— Подпишись, — сказал Хирата и протянул кисть.

Внизу, под ровными строчками Хираты, Дзинтаро вывел свой знак. 甚. Кривой, толстый, с кляксой на третьей черте. Но — его.

Ёсаку, лежавший рядом на траве, вдруг запел — старую песню Овари, про рисовое поле и про девушку, которая ждёт у межи. Пел он плохо, громко и мимо, и Хирата морщился, но не останавливал. Фонари плыли по реке. Дзинтаро сидел между стариком и болтуном и думал, что у него, кажется, есть что-то вроде семьи. Не такой, как дома. Но всё-таки.

В последние дни седьмой луны на Кинкадзане ударили барабаны.

Раздавали порох и свинец, чинили сандалии, точили копья. По баракам побежали слухи, и к вечеру слухи стали приказом: войско идёт на север, в Этидзэн, на монахов икко, которые уже год держали провинцию.

Ёсаку снова мог держать ружьё — пусть неловко, пусть морщась, — и сиял.

— В Этидзэн! — говорил он. — Вот увидишь, Дзин: там-то Хасиба-сама меня и заметит!

Хирата выслушал приказ молча. Потом сказал, ни к кому не обращаясь:

— На монахов. — И, помолчав: — Я на монахов уже ходил.

Больше он ничего не прибавил.