Подпись

Шестьдесят лет

пил из щербатой чашки —

а чай был хорош.

— Хирата Кюдзаэмон, предсмертный стих (найден в обёртке «Щербатки»)

Отец узнал его по шагам.

Дзинтаро вошёл во двор кузни в середине шестой луны, под вечер, в пыли, в чужом соломенном плаще, с длинным свёртком за спиной и узелком в руках, — и отец, сидевший у горна, даже не поднял головы. Сказал только:

— Дзин. Долго ходишь.

Глаза у него стали мутные, как вода в чане после закалки. Он подолгу щурился на огонь и спрашивал: «Какого он цвета?» — и кивал, когда ему отвечали, будто сверял с тем, что помнил. Кику выбежала из дома, ударила брата кулаком в грудь, обругала, заплакала и снова обругала — всё сразу, как умела только она. За её спиной стоял отцовский подмастерье, теперь её муж, не знал, куда деть руки, и наконец поклонился Дзинтаро, как кланяются старшему брату.

Под стрехой кузни лепились ласточкины гнёзда. Птенцы высовывали головы и орали, требуя есть.

За ужином Кику говорила за всех. Кошка совсем оглохла и спит на наковальне, едва та остынет. У маслобойщика родилась двойня. Гнёзд под стрехой девять — нет, восемь, одно в грозу упало. Отец ел молча. Потом, не поворачивая головы, спросил:

— Держал?

Дзинтаро понял, о чём он.

— Держал. Не ломается, не гнётся…

— …хорошо режет, — договорил отец. Без радости. Так говорят о погоде, которая испортила урожай.

В первый же вечер Дзинтаро развязал узелок до конца. Ткань была простая, серая, в бурых пятнах, о которых он не хотел думать. «Щербатка» лежала в ней целая. А в складке ткани, сложенная в узкую полоску, пряталась бумага.

Три строки. Знаки простые, крупные, кривые: Хирата писал так, чтобы кузнечонок, которого он когда-то учил грамоте, прочёл сам, без чужой помощи. Шестьдесят лет. Щербатая чашка. «А чай был хорош».

Он прочёл — и засмеялся. И заплакал. И смеялся, пока плакал, так что Кику выглянула из дома и тихо ушла обратно.

Наутро он встал к горну.

Горн остыл за ночь, и Дзинтаро разжёг его сам — стеклом южного варвара, от солнца, на пороге кузни, как тогда, в пещере над Кирихарой. Отец услышал, как занялся трут, и спросил, откуда огонь.

— От солнца.

— Хм, — сказал отец. — Солнце — хороший кузнец. Только ленивый.

С того дня Дзинтаро был его глазами. Отец держал клещи и молот, а сын смотрел на жар и говорил: как вишня. Как спелая хурма. Как солома на закате. На хурме он запнулся, и отец, ничего не видя, это услышал — и ничего не спросил. Руки у старика помнили всё. Глазам нужно было только, чтобы кто-то стоял рядом и не врал.

Вести шли по тракту одна за другой, как телеги.

Тринадцатого дня шестой луны при Ямадзаки Хасиба, вернувшийся с запада так быстро, что никто не мог в это поверить, разбил Акэти. Хюга-но ками бежал и был убит в бамбуковой роще — говорили, крестьянами, охотниками за беглыми. Пятнадцатого сгорел тэнсю Адзути: семь ярусов, золото, росписи — всё. Кто поджёг, не знал никто. Говорили разное, и всё разное было догадками.

Дзинтаро вспомнил Хюга-сама на конном поле: сухой всадник кланяется ложе государя, будто книге, и называет по имени асигару, держащего стремя. Ёсаку говорил: он помнит всех своих мёртвых. Кто теперь вспомнит поимённо его самого и тех, кто лёг с ним при Ямадзаки?

И ещё — Фройша: бумага живёт дольше камня. Где-то в море плыла ширма, на которой Адзути стоял целый — с башней, с протоками, с белой семинарией у воды.

В конце луны в Киёсу старшие вассалы Уэсамы решали, кому что достанется. Наследником объявили малолетнего внука Уэсамы, сына Нобутады. А говорили все о Хасибе.

По ночам на Нагаре горели огни рыбаков с бакланами — красные точки на чёрной воде, их отражения и снова точки. Дзинтаро сидел на берегу и смотрел. Огонь один, говорил отец, — в горне и в городе; разница в руке. Он видел этот огонь над Кирихарой, над Хонно-дзи, над Нидзё. Теперь видел над рекой, где им ловят рыбу. Руки были разные. Огонь — один.

О Ёсаку вестей не было. Он ждал их каждый день и не дожидался.

Гонец приехал в восьмую луну.

Молодой самурай на хорошем коне, в пыли по самые брови, с холщовым мешком у седла. Спешился у ворот кузни, огляделся — горн, наковальня, старик, щурящийся на огонь, — и поклонился Дзинтаро чуть ниже, чем кланяются кузнецу.

— Мумэй-доно? — Он улыбнулся, будто знал шутку, которой Дзинтаро ещё не слышал. — Хасиба-сама велел передать.

Он развязал мешок и достал горлянку.

Старую, тёмную, отполированную ладонями, с трещинкой у горлышка. Дзинтаро взял её в руки. Он знал, что на ней вырезано, раньше, чем повернул её к свету. Кривые знаки, которые мать три вечера резала ножом: «Ёсаку из Накамуры».

— Подняли на поле при Ямадзаки, — сказал гонец. — Среди людей Акэти. Хасиба-сама сам из Накамуры: прочёл — и вспомнил болтуна, который когда-то выпрашивал у него место и ходил с Мумэем из Сэки. Велел отвезти другу.

Дзинтаро стоял, держа горлянку обеими руками. Внутри плеснуло — немного воды, тёплой, с привкусом тыквы.

Он вспомнил каморку Хираты в ночь после конного смотра: Ёсаку хохочет так, что с полки падает миска, старик читает стихи в потолок, в «Щербатке» тепло. Он тогда хотел запомнить этот вечер целиком — и запомнил. Теперь из троих, кто там сидел, остался один. «Во!» — сказал бы Ёсаку. «Эх!» Больше он ничего не скажет.

— Хасиба-сама велел сказать ещё, — продолжал гонец, чуть помедлив, — что было в Ига, то сгорело вместе с Адзути. Ему нужны хорошие стрелки. Он даёт вам фамилию. Жалованье — двести коку. Отряд стрелков под вашу руку. Хасиба-сама помнит вас с Нагасино.

Кику за спиной ахнула. Подмастерье уронил клещи.

— Я кузнец, — сказал Дзинтаро.

— Вы понимаете, от чего отказываетесь? — Гонец перестал улыбаться. — От такого не отказываются. Фамилия, Мумэй-доно. Вы станете кем-то.

— У меня есть имя, — сказал Дзинтаро. — Фамилии не нужно.

Он пошёл в кузню, снял с полки длинный свёрток и размотал тряпьё. Выбил из рукояти бамбуковый шпенёк, снял рукоять, гарду, медную муфту. Клинок лёг на наковальню голый, от острия до хвостовика, и дождевые капли хамона вспыхнули в свете горна. Хвостовик был тёмный, шершавый, с одним отверстием для шпенька. И чистый. Двадцать четыре года чистый.

Он взял резец и молоток.

Первый удар был самым трудным. Потом рука вспомнила, как держать резец, — отец учил его этому мальчишкой, на обломках, — и знаки пошли один за другим, неглубокие, ровные. Мино. Сэки. Живущий в Сэки. Имя — с тем самым трудным первым знаком, с которого Хирата когда-то начинал его учить. Резец звенел ровно, без трещины. С каждым ударом он думал о ком-нибудь: о пальцах Сёгэна в грязи у моста, о самом Сёгэне у стены, о Гэнсае у солнечного огня, о Хирате у столба веранды, о мальчишке Сукэ, который плакал у караульного костра. За всё, что сделал этот клинок, и за всё, чего он не смог, отвечать теперь было ему. Он и не хотел, чтобы было иначе. Потом он перевернул клинок и выбил на другой стороне год и луну.

Гонец смотрел молча. Кику смотрела молча. Отец подошёл, нащупал край наковальни и сказал:

— Дай.

Дзинтаро вложил клинок ему в руки. Отец провёл пальцами по хвостовику, медленно, знак за знаком, как Сёан читал сталь, и губы его шевелились.

— «Носю Сэки-дзю Дзинтаро. Тэнсё 10, шестая луна», — прочёл он вслух. Помолчал. — Шестая луна? А где «благоприятный день»?

— Не было благоприятного дня, — сказал Дзинтаро. — Была шестая луна. В шестую луну я узнал, за что отвечаю.

Отец долго держал клинок. Потом кивнул.

— Сталь не врёт, — сказал он и вернул клинок сыну. — Моя работа. Твоё имя. Так, наверное, и надо было с самого начала.

Гонец сел в седло не сразу. Постоял, поглядел на наковальню, на хвостовик с новыми знаками и засмеялся — не обидно, а так, будто шутка наконец дошла и оказалась лучше, чем он думал.

— Выходит, уже не Мумэй, — сказал он. — Хасиба-сама будет смеяться. Он любит, когда ему отказывают красиво. — Он подобрал поводья. — Весной Хасиба-сама спросит снова.

И уехал по дороге вдоль Нагары, в пыль, к Гифу.

Над кузней шумели ласточки. Они собрались на коньке крыши — десятки, сотни, — вертелись, перекликались, срывались и снова садились. Птенцы, которые в шестую луну высовывали головы из гнёзд, теперь сидели среди взрослых, неотличимые от них. Скоро они улетят на юг. Весной вернутся — к старым гнёздам.

Всё, что он принёс из войны, уместилось бы на одной полке: клинок, снова собранный, с подписью на хвостовике, которой никто не увидит, пока не снимет рукоять, — подпись была не для чужих глаз; горлянка Ёсаку; круглое стекло в кожаном мешочке; полоска бумаги с тремя строками. Немного, для семи лет.

— Опять на юг собрались, — сказала Кику, выглянув из дома и задрав голову к коньку. — Каждый год одно и то же. Весной вернутся, братец. А ты больше никуда не уходи.

— Не уйду, — сказал он. — До весны.

Дзинтаро заварил чай в «Щербатке» и сел на пороге кузни, с горлянкой у ноги и клинком на коленях. Чай был горький. Горька только первая чашка, говорил Хирата. Хирата врал — и сам в этом признался.

А чай всё равно был хорош.

Где-то далеко, за горами Ига, за морем у Сироко, в Микаве, женщина, чьё настоящее имя знал только он, носила в волосах железную ласточку. Ласточки не говорят, где будут зимовать. Но весной они возвращаются.