Кирихара

Туман сошёл к часу Дракона, и долина открылась вся сразу, как открывают коробку.

Дзинтаро её узнал. Он был здесь однажды, два года назад, и смотрел тогда совсем другими глазами, — но узнал по звуку ручья, по запаху мокрого бамбука, по тому, как террасы лесенкой поднимались к храму на горе. Деревня лежала на склоне над ручьём, и вёл к ней один мост — бревенчатый, узкий, с перилами из жердей. На голых ветках хурмы висели рыжие плоды. Над крышами не было ни одного дымка.

Месяц они шли по Ига. Месяц Дзинтаро видел, как горят чужие дома, и считал: эта деревня — девятая, эта — двенадцатая. Когда можно было, он стрелял поверх голов, как когда-то в Этидзэне, и десяток, кажется, не замечал. Когда было нельзя, он стрелял туда, куда велели, и потом ночью долго чистил ствол, хотя ствол был чистым. Сейчас, глядя на хурму над ручьём, он понял, что весь этот месяц ждал именно этой долины — и надеялся, что колонна свернёт.

— Пусто, — сказал Сукэ. — Сбежали.

— Не сбежали, — сказал Рокубэй. — Очаги холодные, а хурму не сняли. Ждут.

Сёгэн подъехал сзади на гнедом, неторопливо, словно на прогулку. Он всегда ездил так — ни быстрее, ни медленнее, чем нужно.

— Мумэй-доно. — Он поклонился с седла, коротко и безупречно. — Приказ Уэсамы через молодого господина: деревню сжечь. Никого не оставлять.

— Никого? — Дзинтаро услышал свой голос как будто со стороны.

— Никого. Ни стариков, ни детей. — Сёгэн раскрыл веер и снова сложил. — В прошлый раз синоби кормили со всех дворов, а дети носили им воду. Уэсама не хочет прошлого раза. — Он помолчал. — Я служу, Мумэй-доно. Остальное — не моё дело.

— Понял, — сказал Дзинтаро.

Рокубэй рядом едва слышно выдохнул: «Наму Амида буцу». Сукэ облизнул губы.

Копейщиков послали к мосту, стрелков — на насыпь по эту сторону ручья, откуда склон был виден, как на ладони. Дзинтаро расставил своих, сам проверил каждую полку, каждый фитиль. Двадцать движений. Он делал их столько лет, что руки делали их сами.

На мосту стояли люди.

Немного — пятеро, шестеро. Молодой парень с копьём впереди, за ним двое с луками, ещё кто-то у каменной стенки на том берегу. А посередине, опершись на копьё, как на палку, — старик. Седой, сутулый, в заплатанной куртке. Он кашлянул — Дзинтаро услышал это через ручей — и перехватил древко.

Что-то в груди у Дзинтаро сорвалось, как срывается с крюка котёл.

Два года назад этот старик, с коробом лекарств за спиной, смотрел на связанного пленного и решал, жить ему или нет. И решил — жить.

Копейщики пошли на мост. Первым упал парень впереди: на него навалились трое сразу и столкнули в ручей. Лучники отступили на берег. Старик остался.

Он двигался мало и, казалось, медленно. Но первый копейщик вдруг сел на брёвна, держась за бедро, второй схватился за перила — перила подались, будто их подпилили, и он полетел вниз, в воду, вместе с жердью. Третий попятился.

Из бамбука над ручьём ударил выстрел. Сухо, коротко. Копейщик из соседнего отряда выронил оружие и схватился за плечо.

Дзинтаро повернулся на звук. Между стволами бамбука на миг мелькнуло лицо — длинное, злое, мальчишеское — и ружьё, которое уже перезаряжали. Быстро. Правильно. Шляпой над полкой.

Кохэй. Мальчишка из лодки в тростниках. Тот, кого он сам учил беречь фитиль от дождя.

— Руслом! — крикнули сзади. — Обходи!

Копейщики перебрались через ручей выше по течению, по камням, ломая колья в воде, и полезли на террасы с факелами. Первая крыша занялась сразу — солома была сухая, осенняя. За ней вторая. Дым пополз вверх, к храму, и из-за домов, из-за хурмы, из бамбука побежали люди: вверх, по террасам, к горной тропе. Немного. Мужчины, две женщины, кто-то старый, кто-то маленький. Все — вверх.

— Стрелки! — Голос Сёгэна прорезал треск. — По бегущим!

Десяток поднял ружья.

— Раз, — сказал Дзинтаро вслух. Как учил Хирата. — Два. Три…

Руки делали своё. Порох. Пуля. Пыж. Шомпол. Затравка на полку. Фитиль в курок. Он считал, и счёт держал его, как держат перила на узком мосту. На девятнадцатом движении он прижал приклад к щеке. На двадцатом опустил ствол на ладонь — и выстрелил в каменную стенку террасы, в трёх шагах под ногами у бегущего.

Рядом ударил залп. Кто-то наверху упал. Сёгэн, сидевший в седле у самой насыпи, смотрел не на террасы. Он смотрел на ствол Дзинтаро.

— Раз, — сказал Дзинтаро. — Два…

Вторая пуля тоже ушла в землю. Рокубэй, заряжая, посмотрел на него — один раз, быстро — и отвернулся. Ничего не сказал. Сукэ завопил от радости: попал! Дзинтаро, не переставая считать, ударил его ладонью по шляпе так, что шляпа съехала мальчишке на глаза.

Бамбук горел и стрелял, как ружья: коленца лопались в огне одно за другим. Горела хурма, плоды трескались и шипели. Горели ворота, чьё-то крыльцо, чья-то сушильня с рисом. Было жарко, как у горна, и пахло, как у горна, — углём, железом и ещё чем-то, о чём Дзинтаро не хотел думать.

Старик на мосту держался. Дзинтаро видел его урывками, сквозь дым: копьё ходило коротко, без размаха, и каждый раз кто-то отшатывался. Потом со стороны соседнего десятка ударили два выстрела подряд, и старик качнулся. Не упал — опустился на колено, упираясь в древко.

Из бамбука выскочил Кохэй. Бросил ружьё и побежал к мосту — по камням, по воде, — и никто в него не выстрелил, потому что никто не ждал, что человек побежит навстречу. Он подхватил старика под руку, рванул к себе — и копейщик ударил его древком по голове. Кохэй упал на брёвна.

Сёгэн спешился.

Он подошёл к мосту без спешки. Копейщики расступились. Мальчишка ворочался на брёвнах, пытаясь встать; старик держал его за рукав окровавленной рукой. Сёгэн вынул меч — аккуратно, как вынимают кисть из пенала. Старик поднял голову и посмотрел на него снизу вверх — спокойно, как смотрят на небо перед дождём.

— Мальчишка, — сказал Сёгэн. — Из Ига. Приказ.

Дзинтаро не помнил, как оказался у моста. Помнил только, что ружьё осталось лежать на насыпи, а ноги знали дорогу, как руки знали двадцать движений.

Меч Сёгэна поднялся.

Дзинтаро успел подумать только одно — не словами, руками, как думает кузнец у горна: так нельзя. Как нельзя опускать в воду недогретую сталь. Как нельзя ставить своё имя под чужой работой.

Клинок без имени вышел из ножен сам — так, во всяком случае, Дзинтаро потом казалось. Одно движение снизу вверх, коротко, как отец учил править заготовку: не рубить — отсечь лишнее. Лишнего было немного. Сталь прошла по правой руке Сёгэна, по пальцам, сжимавшим рукоять, — и меч Сёгэна звякнул о камень, а два пальца, указательный и средний, упали в грязь, как падают с дерева два жёлудя.

Стало тихо. Так тихо, что было слышно, как стреляет в огне бамбук.

Сёгэн посмотрел на свою руку. Потом на пальцы в грязи. Потом на Дзинтаро. Лицо его не изменилось, только побелело, и голос остался таким же вежливым, как всегда:

— Вот теперь я знаю зачем, Мумэй-доно.

С безымянного клинка капало на брёвна моста. Дзинтаро стоял с ним в руке и знал — просто знал, как знают, что сталь перекалена, — что с этой минуты он изменник. Что назад дороги нет. Что за его спиной десять человек, которых он знает по именам, смотрят на него и не понимают, в кого теперь целиться.

— Взять его! — закричал кто-то.

Он обернулся. На насыпи его десяток стоял с ружьями в руках, и фитили тлели. Сукэ поднял ствол — на него, на своего ко-гасира, — и ствол ходил ходуном, и губы у мальчишки прыгали, будто он хотел что-то спросить и не знал, как. Рокубэй молча положил ладонь на ствол Сукэ и опустил его к земле. Не резко. Как опускают руку ребёнку, который тянется к огню.

И тут повернул ветер.

Дым с горящих крыш лёг на мост — густой, жёлтый, горький, — и мир кончился на расстоянии вытянутой руки. Кто-то кашлял, кто-то кричал, Сёгэн что-то говорил, ровно и отчётливо, но его не было видно. Дзинтаро схватил Кохэя за ворот и рванул вверх. Мальчишка был тяжёлый и мягкий, как мешок с мокрым рисом. Старик цеплялся за перила. Где-то рядом кто-то наугад выстрелил в дым, и пуля прошла так близко, что Дзинтаро почувствовал её щекой, как чувствуют искру от горна.

Из дыма вышла Цубамэ.

Лицо в саже, волосы в пепле, нож в руке. Она ничего не сказала. Подставила плечо старику, кивнула Дзинтаро — туда, вниз, — и они пошли прочь от моста: в ручей, по камням, по воде, против течения, туда, где русло уходило в бамбук и дым был гуще всего. Она вела, будто видела сквозь дым. Может быть, и видела.

Кохэй очнулся на полпути и забился у Дзинтаро в руках.

— Ружьё! Моё ружьё!

— Молчи, — сказала Цубамэ, не оборачиваясь, и он замолчал.

Старик шёл сам, пока мог, потом повис у неё на плече. Кровь из его бока пропитала ей рукав до локтя.

Крики остались позади. Треск остался позади. Выше по ручью, где вода падала с уступа, она остановилась, посадила старика на камень и обернулась. Внизу, сквозь бамбук, было видно, как горит Кирихара: крыша за крышей, терраса за террасой, до самого храма. Старик смотрел туда же и дышал коротко, с присвистом.

Дзинтаро всё ещё держал клинок. С острия капало.

Она посмотрела на кровь. Потом на него.

— Чья? — спросила Цубамэ.

— Наша, — сказал Дзинтаро.