Ласточки летят низко

Доски с навеса сняли в девятой луне, в самый обычный день, — и в час Дракона над протокой снова висел флажок: «Чашка — один мон».

Дзинтаро увидел его с середины склона и сначала не поверил. Потом спустился, не помня как, и сел на скамью.

— Горячего? — прощебетала О-Суэ. — Горячего, горячего! Ой, стрелок, а ты похудел! Вас там что, в Сакаи не кормили?

Она сама похудела. Скулы стали острее, лицо и руки почернели от солнца, как у крестьянки после жатвы, — не от стройки, от дорог. На правой ладони, когда она подавала чашку, белел ровный рубец.

Он пил молча. Она щебетала — про новую пристань, про плотника, который женился, про то, что осень будет сухая, — так, будто не уходила никуда, будто полтора месяца заколоченных досок ему приснились. Он положил мон на доску и ушёл.

Весь день на учебном поле он сбивался со счёта. Сыпал затравку до пыжа, забивал пыж дважды.

— Мумэй, — сказал Хирата, когда он в третий раз застрял на седьмом движении. — Ты где?

— Здесь, о-касира.

— Не похоже. Так-то. Ещё раз, с первого.

За старой пристанью, где протока уходила в лагуну, тростник стоял стеной выше человеческого роста. По вечерам О-Суэ мыла там чашки — он знал это давно, как знал всё, что она делала на этом берегу, хоть и не признался бы в этом никому.

В час Петуха он пришёл туда. Она сидела на корточках у воды, спиной к нему, и полоскала чашку. Не обернулась.

— Я узнал тебя, — сказал он. — Тогда, на стене. Я никому не скажу.

Она поставила чашку на мостки. Медленно выпрямилась. Когда она обернулась, это было уже другое лицо — не О-Суэ из лавки, а сухое, взрослое, с прищуром.

— И что ты за это хочешь, стрелок?

Голос тоже был другой. Ни одной птичьей нотки.

— Ничего.

— Так не бывает.

Он не увидел, как она двинулась. Только что стояла в двух шагах — и вот уже рядом, и под рёбрами у него, чуть левее, упёрлось что-то холодное и острое.

Он не шевельнулся. Опустил глаза.

— Нож плохой, — сказал он. — Звенит.

Она моргнула.

— Что?

— Когда ты доставала, он звякнул о пряжку. Звук не тот. Трещина. Где-то у рукояти.

Она смотрела на него снизу вверх, и нож у его бока не двигался. А потом она засмеялась — не так, как смеялась в лавке, прикрывая рот ладошкой, а коротко, хрипловато, по-настоящему, будто смех выскочил из неё раньше, чем она успела его поймать.

Нож исчез.

— Где ты была? — спросил он.

— А ты искал?

— Искал.

— Дурак, — сказала она без насмешки и отвернулась к воде.

Он думал, что на этом всё. Но она, не оборачиваясь, спросила:

— Почему ты не выстрелил?

— Фитиль погас.

— До того, как погас. Я считала. Три вдоха у тебя было, стрелок. Три.

Он помолчал.

— Не знаю.

— Не знаешь — а молчишь. — Она наконец посмотрела на него через плечо. — Кто тебе велел?

— Никто.

Она долго разглядывала его, как разглядывают незнакомую монету: настоящая или нет. Потом подобрала чашки и ушла по тростнику — ни один стебель не хрустнул.

К одиннадцатой луне это стало привычкой, у которой не было названия.

Утром он пил чай у моста и молчал. Вечером, в сумерках, приходил к тростнику за пристанью — не каждый день и не в один и тот же час, как она велела, — и они говорили. Вернее, спрашивала она, а он отвечал. Она спрашивала, как спрашивает тот, кто привык считать: про Сэки, про кузню, про ружья, про Нагасино. Он отвечал коротко. О чём не хотел говорить — молчал, и она не настаивала. О себе она не рассказывала ничего. Он ничего не спрашивал.

Нож он всё-таки забрал. У кузнеца стройки Матабэя — огромного, вечно хмельного, храпевшего на мешках с углём — было хорошее точило, и Матабэй пускал к нему всякого, кто приносил сакэ. Дзинтаро приносил. Он снял с ножа рукоять и нашёл трещину: тонкую, как волос, у самого хвостовика.

— Сломается, — сказал он ей вечером, отдавая нож, заново наточенный и обмотанный новой бечёвкой. — Не сегодня. В самый нужный день.

— Ножу всё равно, какой день.

— Ножу — да. Тебе — нет.

Она взвесила нож на ладони и спрятала в рукав.

— А ты не можешь сделать новый, сын кузнеца?

— Я стрелок.

— Вот и я говорю: жаль.

Зимой у берегов лагуны схватился ледок, и по вечерам изо рта шёл пар. Однажды она принесла в рукаве горсть печёных каштанов, ещё горячих, и высыпала ему в ладони. Он схватил, обжёгся, перекинул из руки в руку.

— Сын кузнеца, — сказала она, — а горячего боится.

— Горн — другое. Там знаешь, где жжёт.

— А тут не знаешь?

Он не ответил, и она почему-то тоже замолчала, очищая каштан.

Она научила его ходить по тростнику. Не раздвигать его плечами, как ходят люди, а ставить ногу так, будто под ней спит ребёнок, переносить вес медленно и слушать, что под ногой. У него долго не получалось: сухие стебли трещали, как хворост, и она смеялась беззвучно, одними глазами. Потом получилось. Однажды он подошёл к ней со спины так, что она обернулась, только когда он был в трёх шагах, — и в первый миг в её глазах было не удивление, а что-то очень быстрое и острое, как тот нож. Потом она сказала: «Неплохо, стрелок», — и сказала так, будто злилась.

А он показал ей стекло. В ясный полдень, когда рота отдыхала, он принёс его к тростнику, завёрнутое в тряпицу, и навёл на сухую метёлку. Метёлка задымилась. О-Суэ смотрела на белую точку, приоткрыв рот, и в эту минуту ей было, наверное, лет десять.

— Солнце в кулаке, — сказала она шёпотом.

— Южный варвар подарил.

— Южный варвар, — повторила она и посмотрела на него долгим взглядом, как будто он у неё на глазах сделал что-то, чего не делает никто.

В начале двенадцатой луны по берегу поползла весть из Исэ: люди Нобукацу, сына Уэсамы, зарезали его тестя — старого Китабатакэ — и всю родню, какую нашли. Лодочники обсуждали это у лавки весело, как чужую свадьбу. О-Суэ щебетала вместе с ними — и вдруг замолчала на полуслове, с чайником в руке. Постояла так. Потом налила и засмеялась чьей-то шутке.

Дзинтаро видел. Он ничего не спросил — ни тогда, ни вечером.

В середине двенадцатой луны, в час Обезьяны, за ним прислал Сёгэн.

Контора мэцукэ была маленькой, чистой и холодной; на столике лежали свитки, придавленные тушечницей, и пахло сосновой смолой. Сёгэн сидел прямо, веер лежал у колена.

— Вы пьёте у неё чай, Мумэй-доно, — сказал он. — Каждое утро. Почти год.

Дзинтаро промолчал.

— Вот и пейте, — мягко продолжил Сёгэн. — И смотрите. Кто приходит. О чём спрашивает. Кому что передаёт. Раз в пять дней — мне. На бумаге. Хирата-доно говорит, вы учитесь писать. Поучитесь.

— Почему её не взять, раз вы думаете...

— Если она — то, что я думаю, — Сёгэн улыбнулся уголком рта, — за ней придут другие. Мне нужны другие. Девица из чайной — только хвост. Я жду, когда покажется голова.

Первое донесение Дзинтаро писал ночью при коптилке, и знаки ползли по бумаге, кривые, как следы пьяного. Хирата научил его многим знакам. Он написал: «Носильщики». «Монах с чашей». «Никого».

В тот день к лавке приходил торговец гребнями с лотком через плечо — долго пил чай, долго торговался и ушёл, ничего не продав. Он приходил раз в полмесяца. Дзинтаро давно это заметил. О нём он не написал ни слова.

Хирата, ворочаясь на своей циновке, долго смотрел, как он выводит знаки.

— Кому пишешь, Мумэй? Не девице ли?

— Мэцукэ.

— А. — Хирата помолчал. — Тогда пиши криво. Кривое не так легко прочесть. Так-то. — И отвернулся к стене, будто ничего не спрашивал.

Утром Дзинтаро отнёс бумагу Сёгэну и, возвращаясь, думал о закалке. Плохо закалённый клинок снаружи блестит так же, как хороший. Разница видна потом — в тот день, когда им ударят всерьёз.

Ласточки вернулись в третьей луне пятого года Тэнсё. Та, что жила под стрехой лавки, прилетела в своё старое гнездо — Дзинтаро был уверен, что та же самая, — и сразу принялась его чинить.

В час Овна он стоял с О-Суэ у тростника. Небо было чистым, с белыми прядками облаков. Над лагуной носились ласточки — низко, над самой водой, так что чиркали крылом по ряби.

— Ласточки летят низко, — сказала она. — К дождю. Прячь фитиль, стрелок.

Он посмотрел на небо.

— Дождя не будет.

— Будет. Они знают раньше нас. Мошка опускается — и они за ней.

Через час хлынул ливень — внезапный, тёплый, весенний. Они побежали и забились под мост, между скользкими сваями, и стояли там, мокрые, пока вода стеной падала с настила.

— Я в детстве лазала к их гнёздам, — вдруг сказала она, глядя на дождь. — Под стрехой храма на горе. Хотела посмотреть, как они устроены. Сорвалась. За это меня так и прозвали...

И замолчала. Прикусила губу. Не договорила — как.

Дзинтаро представил её маленькой, висящей под стрехой храма, сердитой, с перемазанным глиной носом, — и засмеялся. Он не помнил, когда смеялся в последний раз. До Этидзэна, кажется. Смех был чужой, хриплый, и ему самому стало неловко.

Она смотрела на него, и в глазах у неё была тревога — такая, будто этот смех опаснее ружья.

В конце третьей луны, в час Петуха, Сёгэн дочитал его очередное донесение — двадцатое, если Дзинтаро не сбился со счёта.

Он читал долго. Водил пальцем по неуклюжим знакам, останавливался, будто принюхивался к туши. Дзинтаро сидел напротив и смотрел на веер у его колена.

Потом Сёгэн отложил бумагу, взял веер и неторопливо сложил его — планка к планке.

— Ты мне врёшь, Мумэй-доно, — сказал он тихо и вежливо, как говорят о погоде. — Пока не знаю зачем.