Девушка у моста

Много путей у синоби,

но первый из них —

подойди к врагу поближе.

— из «Ста песен Ёсимори» (стихи синоби)

Красная точка.

Она висела в темноте шагах в тридцати, над помостом у стены, и не двигалась. Цубамэ тоже не двигалась.

Бежать под прицелом глупее, чем стоять, — это Гэнсай вбил в неё раньше, чем научил писать. Бегущего видно. Стоящий — просто ещё одна тень на стене, пока стрелок не уверен; а стрелок, который не уверен, думает, и пока он думает, ты живёшь. Она стояла и считала. Не свои вдохи — свои она давно не слышала, — а его: по тому, как едва заметно покачивалась красная точка. Раз. Два. Три.

Выстрела не было.

Потом она услышала звук, который ни с чем не спутаешь: мокрое шипение. Точка мигнула, стала тусклой, оранжевой — и пропала.

Она прыгнула раньше, чем подумала. Нижний уступ кладки, свежий скол под рукой — острый, как осока, — и ладонь обожгло от запястья до пальцев. Она не вскрикнула: выдохнула сквозь зубы, упала вниз, в темноту, в мокрый тростник, и ушла по нему, как по воде, — не ломая стеблей, раздвигая.

У самой лагуны она села на корточки, зажала ладонь коленями и стала ждать крика. Сейчас он крикнет. Сейчас загремит било, побегут факелы, залают собаки.

Было тихо. Шуршала морось. У пристани лениво взлаяла собака и смолкла.

Цубамэ зубами оторвала полосу от нижней рубахи и туго перетянула ладонь. Порез был глубокий, но чистый. Заживёт.

Он видел, думала она. Не мог не видеть: целился. К рассвету придут.

К рассвету она решила не бежать.

Если лавка у моста не откроется наутро после того, как на стене видели тень, — это не лавка, а признание, написанное большими знаками. Гэнсай говорил: у синоби много путей, но первый — подойди к врагу поближе. Ближе, чем он ждёт. Туда, где он не станет искать, потому что это слишком глупо.

Она раздула угли под котелком, выставила чашки и повесила флажок.

Стрелок пришёл в час Дракона, со своим болтливым другом, как приходил почти каждое утро. Высокий, жилистый, с чёрными точками пороха на правой скуле и ожогом на левом предплечье — старым, кузнечным: она поняла это ещё в первый день. Он смотрел на ласточку под стрехой.

Цубамэ подала болтуну чашку левой рукой, а стрелку — правой. Нарочно. Пусть увидит. Если он пойдёт к мэцукэ — пусть идёт сейчас, и она будет знать это к полудню, а не через десять дней, когда её возьмут спящей.

Он увидел. Посмотрел на тряпицу, потом ей в лицо. А потом — она заметила это слишком поздно — чуть втянул носом воздух.

Мокса, поняла она, и внутри всё похолодело. Вечером перед вылазкой она прижигала колени, как всегда перед долгой дорогой, и запах въелся в рукав. Дура.

— Обожглась о котелок, — прощебетала она. — Неуклюжая я!

Он заплатил мон и ушёл.

До полудня никто не пришёл. Назавтра — никто. Через пять дней — никто. Стрелок пил свой чай каждое утро, платил мон и молчал, и от этого молчания ей было страшнее, чем от красной точки.

Ласточка под стрехой тем временем достроила гнездо — глиняную чашечку, аккуратную, как работа гончара, — и села в него. Ласточка не лепит гнездо там, где опасно, говорила мать. Цубамэ смотрела на неё и думала, что птица, пожалуй, ошиблась. Или знает что-то, чего не знает она.

В Кирихаре её звали Цубамэ — Ласточкой. Не за то, что быстрая, хотя и быстрая. В шесть лет она полезла под стреху храма на горе — посмотреть, как устроено ласточкино гнездо, — сорвалась, и Гэнсай поймал её внизу за пояс. «Ну вот, Ласточка, — сказал он, откашлявшись. — Летать ещё не умеешь, а падать уже научилась». Так и осталось.

Имени у синоби нет. Есть кличка, есть лицо, которое надеваешь, как платье, и есть работа.

Мать умерла от лихорадки, когда Цубамэ было семь. Отец ушёл за горы «по делу», как уходили мужчины в Кирихаре, и не вернулся, как не возвращались многие. Её вырастил старый Гэнсай, который ходил по дорогам с коробом лекарств и кашлял так, что его узнавали за поворотом. Она привыкла к его кашлю и пословицам, как привыкают к стуку дождя по крыше.

Этой зимой совет Ига велел ей идти в Оми. Ода строит новую крепость — такую, каких не бывало. Сын его Нобукацу сидит в Исэ, в доме Китабатакэ, за горами, и смотрит на Ига, как кот на рыбу в садке. Отец и сын — две руки одного человека. Совету нужно было знать, что делает вторая рука.

Так появилась О-Суэ, сирота из-под Сигараки. Чашка — один мон.

О-Суэ щебетала. Цубамэ считала.

Ружья — по залпам на учебном поле за лагуной: три десятка стволов в роте беспалого старика, и ещё, и ещё. Лодки с камнем — сколько прошло под мостом до полудня. Мешки риса на пристани. Новые бараки. Людей, которые приходили на стройку, и людей, которых с неё уносили. Каждое число она завязывала узелком на шнурке — особым узлом для каждой вещи, — а шнурок прятала в подкладку пояса.

Раз в полмесяца к лавке подходил Рокубэй, торговец гребнями, с лотком на ремне через плечо: пил чай, долго торговался о гребне, который она никогда не покупала, и уходил со шнурком в рукаве. Через три дня шнурок был в Ига.

В первый раз после той ночи, дожидаясь Рокубэя, она долго держала в пальцах пустой конец шнурка. Для «меня видели» у неё был свой узел — простой, двойной, его завязывают один раз. Получив такой, совет отзывает человека домой, а на его место присылает другого, если есть кого. Она завязала на шнурке лодки, мешки, новый барак у пристани. А двойной узел так и не завязала. Рано, сказала она себе. Сначала надо понять, что он видел. И кто он такой.

По ночам, когда берег засыпал, она садилась за занавеску и прижигала себе моксой колени — чуть ниже чашечки, в ту точку, от которой ноги не знают усталости. Так делали все, кто много ходит: паломники, гонцы, торговцы. Гэнсай ставил ей моксу с тех пор, как она научилась ходить далеко. Полынный дымок пропитывал рукава, волосы, одеяло, и никакая протока его не отстирывала.

В четвёртой луне тащили Змеиный камень, и Цубамэ три дня просидела на откосе, продавая чай с лотка.

Десять тысяч человек. Она не поверила бы, что их можно сосчитать, если бы не считала сама: по канатам, по сотням на канате, по кострам ночью. Хасиба с веером — громкий, как базар. Нива — тихий, как вода в колодце. Такигава. Кто где стоит, кто кому кланяется, кто кого слушает.

И стрелок.

Она видела, как лопнул канат, как поползли назад сани, как все шарахнулись в стороны. А он — вперёд. Под катки, с жердью и клином, туда, куда не полез бы никто, у кого есть голова. Она перестала считать и смотрела, пока мальчишку не выдернули за шиворот.

Вечером болтун сам всё рассказал: он рассказывал всем, кто покупал ему чай, и даже тем, кто не покупал. Хасиба звал стрелка к себе, в Нагахаму, а тот сказал: «Подумаю».

— Хасибе? — переспросила О-Суэ и округлила глаза. — «Подумаю»?

— Вот и я говорю! — Болтун хлопнул себя по колену, и в голосе у него было что-то кислое. — Дурак!

Не дурак, подумала Цубамэ. Или дурак особенный. Из тех, что опаснее умных.

Она начала его проверять.

Щебетала про лазутчиков, которых будто бы поймали в Сэте, и смотрела, не дрогнет ли у него рука с чашкой. Не дрогнула. Жаловалась на мэцукэ, который ходит и всех нюхает. Он пил.

— А это у тебя откуда? — Она ткнула пальцем в ожог на его руке. — Тоже порох?

— Горн.

— Ты что, кузнец?

— Сын кузнеца.

— А стреляешь зачем, раз кузнец?

Он подумал, как будто вопрос был трудный.

— Вместо отца, — сказал он наконец. И больше она из него ничего не вытянула.

— А ты бы поймал лазутчика, стрелок? — спросила она однажды, подливая, легко, как спрашивают про погоду.

Он поднял глаза.

— Не знаю.

И всё. Не «конечно», не «ещё бы», не «а ты что, лазутчица?» со смешком, как спросил бы болтун. «Не знаю». Как будто всерьёз об этом думал.

Боится? Нет: кто боится, тот не лезет под катки. Хочет её? Мужчин, которые хотят, она видела много, у них другие глаза. Этот смотрел на неё так, как, наверное, смотрел в отцовской кузне на клинок с изъяном: и выбросить жалко, и в дело пустить нельзя, и непонятно, что с ним делать.

Тогда что?

Цубамэ умела читать людей, как Гэнсай читал следы на мокрой глине. Молчание этого стрелка она прочесть не могла. Впервые в жизни чужое молчание оказалось ей не по зубам — и это злило её сильнее, чем пугало.

Надо узнать, решила она. Опасен он или полезен. Одно из двух: третьего у синоби не бывает.

В конце четвёртой луны, в час Петуха, когда лодочники разошлись и над протокой повисла мошкара, к лавке подошёл человек с веером.

Она узнала его раньше, чем он сел. О нём шептался весь берег: мэцукэ стройки, Кусакабэ, из Кога. Из Кога — значит сосед. Значит, свой, который продался Оде за рис и чин. Невысокий, гладколицый, в тёмном. Он опустился на скамью так, будто сидел на ней всю жизнь.

— Чаю, если позволите.

— Сейчас, господин, сейчас!

Она налила. Он взял чашку двумя руками, как берут в хорошем доме, отпил маленький глоток и прикрыл глаза.

— Хороший чай, — сказал он. — Для одного мона — очень хороший.

— Ой, господин так добр!

Он допил, поставил чашку на доску и положил рядом монету. Потом, поднимаясь, чуть наклонился — к её рукаву, к самой руке, державшей котелок, — и втянул воздух, медленно, как пробуют вино.

— Полынь, — сказал он тихо. — Так пахнет в Ига.