Вода для врага

— Дзинтаро, — сказал он.

Раненый ждал. Лёжа на локте в смятом тростнике, с рассечённым бедром, из которого толчками уходила в воду кровь, он ждал — продолжения. Рода. Земли. Господина.

— Дзинтаро… — повторил он. — А дальше?

— Дальше ничего. — Дзинтаро сглотнул. — Сын кузнеца. Из Сэки.

Юноша смотрел на него ещё мгновение. Потом закрыл глаза и засмеялся — тихо, морщась от боли, — и смех этот был хуже любого крика.

— Кузнеца, — сказал он. — Значит, меня добьёт никто.

Дзинтаро поднял клинок.

Надо было ударить. Один раз, коротко, как учат, — и всё кончится: для этого мальчишки с пушком над губой, для него самого, для вопроса, на который нет ответа. Клинок был лёгким сейчас, совсем лёгким. Он держал его над головой и смотрел на тонкую шею, на прилипшие к ней волосы, на жилку, которая билась под кожей — быстро, быстро, как у птенца, которого берёшь в ладонь.

Он опустил клинок.

— Кузнечонок! — донеслось сверху, от частокола, сквозь грохот. Голос Хираты. — Кузнечонок! Назад! Где тебя носит?!

Дзинтаро подобрал из грязи ружьё и пошёл вверх по ложбине. Не добив. Не оглянувшись.

Час Овна пришёл, как приходит перелом в болезни: вдруг, после долгого жара.

Дзинтаро стоял у частокола, чистил шомполом забитый грязью ствол и не сразу понял, что изменилось. Потом понял: барабаны. За ручьём больше не били барабаны. Вместо них оттуда нёсся другой звук — нестройный, разорванный, многоголосый. Так кричит не войско. Так кричит толпа.

Стрелки вокруг один за другим опускали ружья. Стрелять было не в кого: враг уходил из-под пуль. Дзинтаро тоже опустил своё — и заметил, что пальцы ещё какое-то время продолжают двигаться сами, без ружья, без пороха, по привычке: семнадцать — фитиль в курок, восемнадцать — раздуть… Он сжал кулак, чтобы они перестали.

Дым отнесло, и он увидел.

Строй Такэда ломался. Знамёна с ромбами, которые с утра шли вперёд волна за волной, теперь качались, клонились, падали. Люди бежали — не отходили, а бежали, бросая копья, вверх, к холмам, откуда пришли. По полям носились кони без всадников, с болтающимися стременами. Кто-то ещё стоял, кучками, отбиваясь, но таких становилось всё меньше.

И тогда из проходов в частоколе — изо всех разом, по всей долине — хлынуло войско Оды и Токугава. Копейщики, мечники, конные, пешие, с рёвом, как вода из прорванной плотины.

Вдоль частокола, от роты к роте, полетели имена. Их выкрикивали вестовые, их передавали из уст в уста, и с каждым новым именем по строю прокатывался гул.

— Ямагата убит!

— Баба Нобухару прикрывает отход!

— Найто! Найто убит!

— Санада — оба брата!

Потом, чуть позже:

— Баба убит!

Дзинтаро не знал этих людей. Он знал только, что это старые полководцы Такэда — те, чьи имена в Мино и Овари произносили вполголоса, как имена горных демонов. Они падали один за другим, и каждое имя звучало, как удар топора по стволу: будто в лесу валили старые криптомерии, одну за другой, которые стояли там сотню лет.

— А Кацуёри? — спросил кто-то.

Хирата показал подбородком на восток. Там, далеко, над холмами, уходило большое знамя — уходило быстро, в горы, окружённое горсткой всадников.

— Уходит, — сказал он. — Молодой. Ноги быстрые.

Он посмотрел на поле, на бегущих, на своих, которые их догоняли, и лицо у него стало усталым и старым.

— Теперь начнётся самое грязное, — сказал он. — Погоня. Так-то.

Дзинтаро смотрел туда, где утром упал первый всадник — в красном, на рыжем коне. Отсюда его уже было не разглядеть: всё поле было усеяно такими же. Был ли это его выстрел? Или чей-то из тысячи? Он хотел бы знать. И не хотел.

В час Обезьяны роту повели вперёд — через проход, вниз, через поля, через ручей, туда, где ещё дрались.

Дзинтаро шёл в строю до самого ручья. А у ручья, в дыму, в толкотне, в грязи по колено, отстал. Никто не заметил: все смотрели вперёд. Он свернул в тростник и пошёл вдоль воды, назад, против течения — к устью ложбины.

Поле уже обходили охотники за головами. Асигару с ножами, слуги самураев, какие-то люди без знаков — они шли по полю, переворачивали мёртвых, заглядывали в лица, срывали шлемы. Где находили что-то стоящее, наклонялись и работали ножом. Дзинтаро шёл мимо, не глядя.

Один из них, коренастый, с мешком через плечо, из которого что-то капало, заступил ему дорогу у самой ложбины.

— Ищешь кого, стрелок? — Он ухмыльнулся щербатым ртом. — Опоздал. Тут уже всё обобрано. Все хорошие головы — наши.

— Своего ищу, — сказал Дзинтаро. — Из роты.

Коренастый посмотрел на него, на клинок у пояса, пожал плечами и пошёл дальше, вдоль ручья, в другую сторону. Дзинтаро подождал, пока он отойдёт подальше, и только тогда свернул в ложбину.

Раненый был там, где он его оставил. Лежал на боку в тростнике, у самой воды, прижав руки к бедру. Лицо серое, губы потрескались и почернели. Вокруг бедра на земле натекла тёмная лужа. Но он был жив: услышав шаги, он приоткрыл глаза.

Дзинтаро встал на колени, снял с пояса бамбуковую флягу, выдернул затычку и поднёс к его губам.

Юноша смотрел на него, не понимая. Потом понял — и отшатнулся, насколько мог.

— Зачем?

— Не знаю, — честно сказал Дзинтаро.

Юноша ещё мгновение смотрел на него. Потом жажда победила: он вцепился в флягу обеими руками и стал пить — жадно, давясь, проливая на подбородок, как пьют дети. Выпил всё. Откинулся назад и долго лежал, дыша.

— Своего имени я тебе не скажу, — сказал он наконец, глядя в небо. — Не проси.

— Я и не прошу.

— Мне стыдно будет его носить. После того, как мужик… — Он запнулся. — Как сын кузнеца напоил меня водой.

Дзинтаро не ответил. Он выдернул из-за спины древко своего флажка, сорвал с него тесьму и туго перетянул юноше бедро выше раны — так, как перетягивали в кузне, когда кто-то из подмастерьев распарывал руку о заготовку. Юноша зашипел сквозь зубы, но не вскрикнул.

— До темноты не выходи, — сказал Дзинтаро. Показал на тростник вдоль ручья: густой, в человеческий рост, тянувшийся вверх по течению, туда, где долина сужалась к холмам. — Там не увидят. Потом — по воде, вверх, на восток. К своим.

Юноша смотрел на него, и в глазах у него была уже не злость — что-то другое, чему Дзинтаро не знал названия.

Потом он повернулся на живот и пополз — медленно, волоча ногу, в тростник. Стебли раздвинулись перед ним и сомкнулись за ним. Качнулись раз, другой. И замерли.

Меч юноши остался лежать в грязи, там, где тот его выронил. Дзинтаро поднял его. Хорошая работа — тяжёлая, чуть длиннее, чем принято в Мино, с чёрной оплёткой, потёртой ладонью. Чужая. Он подержал его мгновение, потом размахнулся и бросил в тростник, следом за хозяином, туда, где сомкнулись стебли. Самураю без меча стыднее, чем без ноги. Это Дзинтаро знал, хоть и был сыном кузнеца.

Дзинтаро поднялся с колен и обернулся.

На краю ложбины, наверху, стоял Хирата.

Он стоял, опираясь на копьё, как на посох, и смотрел вниз. Давно. Дзинтаро понял это сразу — по тому, как он стоял: не как человек, который только что подошёл, а как тот, кто уже устал стоять.

Он видел всё. Флягу. Тесьму. Тростник.

Отпустить врага — за такое рубят голову. Дзинтаро это знал: в Гифу на учениях им читали уставы. И тому, кто видел и смолчал, — тоже. Рубят обоим.

Он стоял внизу, у воды, с пустой флягой в руке, и ждал. Считал вдохи. Раз. Два. Пять. Восемь. Над полем кричали, где-то далеко ещё стреляли, но в ложбине было тихо. Одиннадцать. Двенадцать.

Хирата пошевелился. Переступил с ноги на ногу, поправил копьё. И сказал — негромко, ровно, как говорят о погоде:

— Я ничего не видел. Глаза старые.

Дзинтаро выдохнул.

А Хирата уже продолжал — обычным своим голосом, насмешливым и медленным:

— Пошли. Там твой болтун требует, чтобы ему вернули руку. А она при нём. Я ему уже три раза показывал.

И, не дожидаясь, повернулся и пошёл вверх, к частоколу.

Дзинтаро догнал его на середине склона. Хотел сказать — что-нибудь, спасибо, или объяснить, или спросить, почему. Открыл рот. Хирата, не оборачиваясь, поднял левую руку — ту самую, беспалую, — и Дзинтаро закрыл рот. Дальше они шли молча, и молчание это было не тяжёлым, а каким-то другим, общим, как ноша, которую несут вдвоём.

Солнце садилось за западные холмы, и в его свете всё поле казалось медным: дым, вода в полях, тростник, мёртвые. Над полем кружило вороньё — тучей, с криком, — и опускалось, и снова взлетало. У ручья стонали раненые, которых ещё не подобрали, и стоны эти в вечерней тишине слышны были далеко.

Ёсаку лежал за второй линией на соломенной циновке, с плечом, перевязанным грязными тряпками. Бледный, с запавшими глазами — но живой. Увидев Дзинтаро, он оживился.

— Дзин! Вот ты где! Слушай, лекарь говорит, шрам будет — во! — Он попытался показать здоровой рукой, какой. — Во какой. Через всё плечо. Как у настоящего.

Шрама ещё не было — была рана, заткнутая тряпьём. Но Ёсаку уже им хвастал.

Рядом, накрытые соломенными плащами, лежали те, кому хвастать было уже нечем. Рокусукэ. Сэйдзи, сын бондаря. Ещё двое из роты, которых Дзинтаро знал только по голосам их ружей. Хирата постоял над ними, снял шляпу, постоял ещё. Потом надел шляпу и пошёл распоряжаться, чтобы им вырыли яму поглубже — «не то лисы, а они и так натерпелись».

В час Петуха за холмами заревели раковины. Вдоль частокола поскакали глашатаи, выкрикивая одно и то же:

— Смотр голов! Смотр голов перед Уэсамой! Всем, кто взял головы, — к ставке!

Люди вокруг зашевелились, засмеялись, кто-то уже хвастал добычей. Дзинтаро посмотрел на свои руки — чёрные от копоти, в засохшей чужой крови. Ни одной головы на них не было.

И он не знал, рад ли этому.