Сезон дождей

Сезон дождей.

Сыр порох, сыр рис, сыр я —

сухо лишь в горле.

— Хирата Кюдзаэмон, хайкай

Стену строили до темноты и потом ещё при факелах, пока не отказали руки.

Колья вбивали по склону, над залитыми полями, в один ряд, в шаге друг от друга. Земля после дождей была мягкая, жирная и холодная; кол входил в неё легко, на пол-локтя, а дальше упирался в глину, и тогда нужно было бить. Дзинтаро бил обухом топора, как в детстве, когда с отцом ставили сваи для мостков на Нагаре: удар — поворот — удар, пока кол не перестанет качаться. Потом к кольям привязывали две поперечины, одну на уровне груди, другую у колен, — тем самым узлом, три витка и петля, — и звено становилось стеной. Не очень высокой: рослый человек мог бы через неё перегнуться. Но конь — не человек.

— Не мы будем с ними драться, — говорил Хирата, проходя вдоль ряда с факелом. — Забор будет драться. Конь упрётся грудью — встанет. Встанет — мы стреляем. Мы — стрелять, а драться пусть забор. Так-то.

Стену вели не сплошь. Через каждые несколько десятков шагов в ней оставляли проход — шириной в три-четыре человека, чтобы свои могли выйти для вылазки и вернуться. Кое-где за первым рядом ставили второй, а на опасных местах и третий; кое-где копали ров, а землю кидали валом. Вдоль всей долины, насколько хватал глаз, — на север, к шатрам Уэсамы на холме, и на юг, к мальвам Токугава, — стучали топоры и мелькали огни. Будто вся долина разом взялась строить один бесконечный забор.

Перед ротой Хираты склон разрезала ложбина. Она сбегала от их позиции вниз, к полям и к ручью, неглубокая, заросшая по дну осокой. В её устье, где ложбина выходила к полям, оставили проход. Хирата постоял над ним, потыкал землю ногой.

— Мягко, — сказал он. — Вобьёте здесь в два раза глубже.

Вбили. К ночи у Дзинтаро ладони были в занозах, плечи горели, а колья, которые он нёс на себе из Гифу, наконец стали стеной. На ужин раздали холодный рис с солью. В полях внизу оглушительно, на все голоса, орали лягушки.

Девятнадцатого дня с утра пошёл дождь.

Не ливень — ровный, упорный, серый дождь пятой луны, который не кончается днями. Он шуршал по соломенным плащам, стекал с полей шляп за шиворот, и уже к часу Змеи у половины роты погасли фитили. Фитиль шипел, как рассерженная кошка, краснел, темнел — и умирал. Порох в пороховницах сырел и слипался комками.

Хирата собрал роту под навесом из рогож и стал показывать.

— Фитиль носят так. — Он снял с головы дзингасу и перевернул её. Под широкими полями, у самой тульи, тлел кончик шнура, прикрытый от дождя, как птенец в гнезде. — Под шляпой — тлеющий конец. Моток — сюда. — Он постучал по бамбуковому футляру у пояса. — Порох — в промасленную бумагу, бумагу — за пазуху, к телу. Тело у вас тёплое, пока вы живы. Потом уже не важно.

Кто-то хмыкнул.

— Огонь носят, как младенца, — сказал Хирата. — У груди и не дыша. Кто уронит — пусть потом сам раздувает под дождём. Я посмотрю.

Дзинтаро переложил порох за пазуху, спрятал тлеющий конец под шляпу и замер, прислушиваясь, как шнур потрескивает над ухом. Странно было думать об этом огоньке, крохотном, с рисовое зёрнышко, после горна, в котором плавилась сталь. Тот огонь не боялся никакого дождя. Этот умирал от одной капли. А убивать умел только этот.

Хирата посмотрел на мокрую роту, на мокрое небо, на свою мокрую шляпу и продекламировал:

— Сезон дождей. / Сыр порох, сыр рис, сыр я — / сухо лишь в горле.

Под навесом грохнуло так, что с рогож полилась вода. Смеялись все: десятник, молодые, Рокусукэ, трясясь всем телом и вытирая глаза чёрными пальцами. Ёсаку сдёрнул с пояса горлянку и протянул её Хирате:

— Промочите, о-касира!

— Там вода, болтун. — Хирата отвёл горлянку. — А горло у меня сохнет не от воды.

До вечера Дзинтаро обходил роту: у кого фитиль отсырел до сердцевины — менял, у кого порох свалялся — растирал комки на сухой доске, у кого ствол успел покрыться рыжей пылью — заставлял чистить. Его слушались без спора. Кузнечонок сказал — значит, так.

Двадцатого дня, в час Овна, дождь стих, и на холмах за ручьём встали знамёна Такэда.

Сперва одно, потом десяток, потом столько, что Дзинтаро перестал считать. Они поднимались из-за гребня, как грибы после дождя, и все были с ромбами — четыре ромба, сложенные в один, чёрное на белом, чёрное на красном. Ветер доносил оттуда ржание, стук, людские голоса. Там, за ручьём, в полутора сотнях шагов от их стены, строилось другое войско.

Хирата стоял на валу, прикрыв глаза от света ладонью, и называл знамёна, как лавочник называет товар.

— Вон те, в середине, — родичи Кацуёри. Дальше к северу — Баба, старик, воюет дольше, чем я живу. А вон там, — он показал прямо перед собой, чуть левее, туда, где над гребнем мелькали красные флажки, — левое крыло Такэда. Ямагата Масакагэ. Это его красные. — Хирата опустил руку. — Пойдут на Токугава. И на нас, раз уж мы тут стоим. Так-то.

Дзинтаро вспомнил копейщика у колодца в Окадзаки: «Увидел красное — молись».

Ёсаку сидел рядом с Дзинтаро на мокром валу и говорил не умолкая.

— Смотри, смотри, вон какие! Там, говорят, одни всадники, Дзин. Конь под каждым. Если свалить такого — у него и шлем, и панцирь, и меч, и голова дорогая. Одна голова, Дзин! Одна — и рис на весь год. Две — и фамилию дадут. Какую бы мне взять? Может, Накамура? Нет, Накамура — это деревня. А три головы — и Обезьяна-сама… Эх! Он же сам из наших, он поймёт…

Дзинтаро посмотрел на его руки. Пальцы Ёсаку, обхватившие горлянку, мелко дрожали, и он всё сжимал её, сжимал, будто хотел выдавить воду. Он болтал, чтобы не бояться. Как Дзинтаро считал.

— А ты чего хочешь, Дзин? — спросил вдруг Ёсаку. — Ну, после. Когда всё кончится.

Дзинтаро подумал.

— Домой.

— Эх! — Ёсаку махнул рукой. — Скучный ты. Домой… — Он замолчал, глядя на знамёна. Потом сказал совсем другим, тихим голосом: — Я тоже.

Под вечер раздавали свинец. Каждому стрелку отсчитали пули — серые, тяжёлые, ещё с заусенцами от формы, — и мешочек пороха. Дзинтаро пересчитал свои: тридцать. Тридцать раз по двадцать движений. Он сложил пули в сумку и долго держал руку на ней, чувствуя сквозь ткань их холодную тяжесть. Где-то за ручьём сейчас тоже кто-то считал — стрелы, или пули, или дни, которые ему остались.

Ночью Дзинтаро стоял в дозоре у прохода над ложбиной.

Было темно, как в угольном мешке. Где-то впереди, за ручьём, горели костры Такэда — их было много, они тянулись по гребню цепочкой, как огни рыбаков на реке. Позади, в тылу, лагерь спал; только изредка ржала лошадь, и перекликались часовые.

В час Свиньи он услышал шорох. Не с той стороны, откуда ждали, — сзади. Он обернулся. По тропе за второй линией, без единого огня, шла колонна. Люди шли тихо, но их было много, и тишина от этого получалась густая, живая: шорох соломенных плащей, позвякивание железа, приглушённое дыхание сотен ртов. Колонна тянулась на юг, к тёмным горам, и конца ей не было.

Кто-то встал рядом. Дзинтаро узнал по запаху — дешёвый чай и старое железо.

— Сакаи-доно, — тихо сказал Хирата. — Токугава. Пошёл в обход, через горы, к Тобигасуяме. Там у Такэда крепостцы над замком. — Он помолчал. — Кто спросит — ты спал.

— Понял.

Хирата ушёл так же неслышно, как пришёл. Колонна тянулась ещё долго. Потом исчезла, будто её и не было.

Смена пришла в час Быка. Дзинтаро забрался под навес, завернулся в соломенный плащ и понял, что не уснёт.

Тогда он сделал то, чего не делал ещё ни разу: вынул из ножен отцовский клинок. Просто посмотреть.

Сталь вышла из ножен с тихим шелестом. В темноте её почти не было видно — только когда он поднёс к клинку тлеющий кончик фитиля, по лезвию пробежал красный отсвет, и Дзинтаро увидел серую, чистую сталь. Ни щербинки, ни пятнышка ржавчины. Отец довёл клинок только до кузнечной полировки, до конца не шлифовал, и узор закалки проступал смутно, неясно — будто за бумажной ширмой шёл дождь, и видно было только, что он идёт, а не какой он.

Семнадцать лет этот клинок пролежал в сундуке. Семнадцать лет он, Дзинтаро, простоял у горна. Ровесники. Оба — без имени.

«Этот — для твоих рук», — сказал отец. Дзинтаро посмотрел на свои руки. Они пахли порохом и смолой, на ладонях саднили занозы, под ногтями чернела земля. Руки стрелка. Для таких ли рук отец ковал этот клинок?

Он повернул лезвие, провёл пальцем по обуху — от хабаки к острию, туда и обратно, — и убрал клинок в ножны. Так и не понял, что хотел в нём увидеть.

Он лежал и думал о доме. В Сэки сейчас тоже шёл дождь, наверное, — тот же самый, пятой луны. Отец спит в кузне, у остывающего горна, как спал всегда после долгой работы. Кику ворчит во сне на кошку. А ласточки под стрехой уже, должно быть, высиживают птенцов, и Кику стережёт их, и дождь стучит по крыше над гнездом — ровно, упрямо, так же, как здесь.

Уснуть он так и не уснул. А перед рассветом, когда небо над восточными холмами едва посерело, с юга, из-за гор, донёсся треск — далёкий, частый, будто кто-то ломал сухой хворост. Стреляли у Тобигасуямы.

Дзинтаро вскочил. И тут же, словно в ответ, за ручьём, в тумане, глухо и мерно ударили барабаны Такэда.