Время пришло

Время пришло —

над всей Поднебесной льют

дожди пятой луны.

— Акэти Мицухидэ, зачин рэнги в святилище Атаго, 28-й день 5-й луны Тэнсё 10

Дождь шёл третий день, и дорога в столицу превратилась в рыжий кисель.

Цубамэ шла впереди, с коробом Гэнсая за спиной. Короб был лёгкий — травы, мокса, порошки в бумажных пакетиках, пара ножей под двойным дном, — но всю дорогу из Ямато ей казалось, что она несёт в нём самого старика: сухого, кашляющего, насмешливого. За ней шёл Кохэй с циновками на плече, и в циновки было закатано ружьё. Хромой Тобэй опирался на палку. Молчун Маго шёл последним, и его не было слышно, как не бывает слышно тени.

Торговка лекарствами, её брат-носильщик, её дядя-калека и работник. Так они и назвались на заставе у южной дороги в час Змеи двадцать седьмого дня пятой луны. Стражник, мокрый и злой, заглянул в короб, чихнул и принюхался.

— Мокса?

— От спины, господин, — сказала Цубамэ голосом О-Суэ, щебечущим, лёгким, давно забытым. — Прижечь? Первый раз даром.

Стражник махнул рукой. Они вошли.

Столица стояла в воде. Камогава вздулась и стала цвета глины, по улицам бежали ручьи, в канавах плавали сандалии и капустные листья, с каждой крыши лило, и весь город гудел под дождём, как огромный барабан, по которому бьют пальцами. Столица была шире Адзути и ниже его: Адзути тянулся вверх, к золоту на горе, а столица была старее и от этого словно пригибалась, как старик, который привык кланяться.

Всю зиму и всю весну уцелевшие Кирихары жили в горах Ямато — по чужим сараям, у чужой родни — и ели то, что не доели другие. Двое стариков умерли от холода. Девочка с обожжённой рукой снова научилась держать палочки. Тобэй ни разу не заговорил о сыне, но каждое утро поправлял на себе ремень — так, как поправил его тогда на сыне.

А в четвёртую луну, по цепочке, от одного человека Ига к другому, пришла весть. Уэсама пойдёт на запад, помогать Хасибе против Мори. По дороге остановится в столице. Как всегда — в Хонно-дзи. Как всегда — с малой свитой: он не боится столицы, столица боится его.

— Второго случая не будет, — сказал Тобэй.

Цубамэ ничего не сказала. Гэнсай велел выбирать живых. Но живых у неё осталось так мало, а мёртвых так много, что иногда ей казалось: мёртвые — тоже её люди, и они тоже ждут.

Найти его оказалось нетрудно.

У людей Ига в столице были свои глаза: торговцы, носильщики, монахи, старуха, продававшая у Сидзё жареные каштаны. Старуха и сказала: у слепого полировщика на Абуранокодзи с зимы живёт парень. Высокий, молчаливый, на правой скуле — чёрные точки, как от пороха.

Цубамэ смотрела на него с мокрой крыши напротив — полдня, лёжа на черепице под дождём. Он работал у чанов: окунал камень в воду, вёл по нему клинок, снова окунал, и движения его были ровными и спокойными, как дыхание спящего. Так он никогда не держал ружьё. Она подумала, что впервые видит его руки занятыми тем, для чего они сделаны, — и что ей не хочется, чтобы он поднимал голову.

Он поднял голову. Посмотрел прямо на крышу — сквозь дождь и сумерки. Ничего не сделал. Вернулся к камню.

Ночью они стояли под навесом дровяного сарая за мастерской, и с края навеса лило, как из желоба.

— Ты меня видел, — сказала она.

— Ты громко лежишь, — сказал Дзинтаро.

Она чуть не засмеялась. Не засмеялась.

— Как стоит стража в Хонно-дзи?

Он долго молчал.

— Ты живёшь в двух кварталах, — сказала она. — Ты стрелок. Ты не мог не смотреть. Где ворота, где ров мельче, сколько людей на ночь, когда меняются.

— Смотрел. Не скажу.

— Кирихару тебе велели сжечь, — сказала Цубамэ тихо. — И ты пошёл.

Он принял это, как принимают удар, которого ждали: не отшатнулся, только на миг закрыл глаза.

— Ты меня выдашь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что тогда я буду тем, кто тебя выдал. — Он помолчал. — Сёгэн в городе. Приходил к старику, спрашивал про стрелка из Сэки. Пальцев нет, а нос при нём. Будь осторожна с полынью.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она. — У старика.

— Ношу воду. Мою камни. — Он помолчал. — Старик отполировал мой клинок. Под грязью оказался дождь. Капли, по всей стали. Отец спрятал, а я семь лет носил и не видел.

— У вас, у кузнецов, даже дождь в железе, — сказала она. — А у нас дождь — это когда фитиль гаснет.

— Ласточки сегодня летали низко?

— Лягушки орут, — сказала Цубамэ. — Значит, до утра.

Они постояли молча, слушая, как льёт с навеса. Он не коснулся её, она не коснулась его. Между ними было полшага и вся сожжённая Кирихара.

Она ушла, не попрощавшись. На полпути к ночлежке поняла, что сжимает в кулаке шпильку-ласточку и что ладонь исколота до крови.

Двадцать восьмого дня лило так, будто небо решило промыть столицу до камня.

На рынке у Сидзё, под навесами, болтали о войне. Войско Хюга-сама собирается в Камэяме, в Тамба: пойдёт на запад, на помощь Хасибе, — говорят, тысяч десять, а то и больше. Уэсама тоже пойдёт, следом. Мори конец. Цубамэ слушала, отвешивая старухам полынь, и запоминала всё, как учил Гэнсай: кто, откуда, сколько.

Сёгэна она увидела раньше, чем он её. Он шёл по рыбному ряду под зонтом, неторопливо, с веером в левой руке, и то и дело чуть поворачивал голову — к одной лавке, к другой, — как поворачивает голову собака, идущая по следу. Правая рука висела вдоль тела в чистой ткани. Цубамэ не побежала: бегущего видно издали. Она свернула короб, отдала последний пакетик старухе даром, прошла между бочками с солёной скумбрией, где пахло так, что никакая полынь не выживет, и нырнула в проулок. Уже оттуда оглянулась. Сёгэн стоял у бочек и нюхал воздух. Потом пошёл дальше.

Ладони у неё были мокрые, и не от дождя.

В ночлежке Тобэй сидел у стены и точил нож о кусок черепицы.

— Твой стрелок из них, — сказал он, не поднимая глаз. — Он выдаст.

— Он однажды не выстрелил в меня, — сказала Цубамэ. — Потом ещё раз не выстрелил. Потом стрелял в землю у нашего моста. Потом отрубил пальцы Сёгэну.

— Он шёл в первом ряду.

— Шёл.

Кохэй, разбиравший ружьё, засмеялся — зло, по-взрослому.

— Выдаст, не выдаст. Сестрица, я сам всажу пулю. Мне бы только на вал залезть. С вала шагов пятьдесят, а я с пятидесяти в ворону попадаю.

Она посмотрела на его руки — длинные, мужские, быстрые — и подумала: Гэнсай велел выбирать живых. Живой здесь прежде всего он. Шестнадцать лет, и ружьё, которое он чистит так, как другие молятся.

Она ничего ему не сказала.

Маго, до того молчавший весь день, вдруг поднял голову от сандалии, которую чинил.

— Гэнсай-сама не пошёл бы, — сказал он. И снова склонился над сандалией, будто ничего не говорил.

Хонно-дзи она обошла трижды: утром, днём и в сумерках.

Ров с тёмной водой, в которой плавали листья и дохлая лягушка. Земляной вал за рвом, по валу — стена под черепицей, над стеной — бамбук и крыши. Главные ворота — на Абуранокодзи, кухонные — со стороны Нисикикодзи: туда по утрам возили воду и рис. Мост через ров у главных ворот, на мосту стража — пока немного. Она считала шаги, как он считал движения: от угла до ворот, от ворот до кухни, от кухни до места, где под старой сосной ров был мельче всего.

Из переулка к востоку была видна трёхъярусная крыша храма южных варваров. Горожане ворчали, что оттуда заглядывают в чужие дворы. Цубамэ забралась на соседнюю крышу, посмотрела на Хонно-дзи сверху, как ворона, и запомнила двор.

И поймала себя на том, что прикидывает не только, где будут стоять стражники. Где будет стоять он.

Двадцать девятого дня, последнего дня пятой луны, дождь перестал к полудню.

Она лежала на крыше дома напротив главных ворот, в мокрой соломе, и смотрела, как он въезжает.

Всадников было немного. Пажи в ярких одеждах, совсем мальчишки; впереди — юноша с безупречной осанкой и лицом спокойным, как вода в чаше. Внизу, в толпе, шептали: «Мори Ранмару». За ними — высокий чёрный человек, на голову выше всех, в японском платье, с мечом на поясе; толпа тянула к нему шеи. Носильщики несли сундуки бережно, как несут детей: говорили, в сундуках чайная утварь из Адзути и за каждую чашку отдают замок.

И он сам.

Цубамэ видела его в Адзути, издали, в сиянии и золоте. Сейчас он ехал без сияния: худой, немолодой, с редкой бородой, в дорожной одежде. Сказал что-то пажу — высоким, звонким голосом, — и паж засмеялся. Обычный человек. Человек, который мёрзнет, ест, устаёт с дороги.

Ненавидеть его оказалось и легче, и труднее, чем она думала. Этот человек смотрел на выжженную Ига с холма, как на скошенное поле, — так рассказывала старуха из кедрового дупла. А сейчас он щурился на солнце, выглянувшее после дождя, и пажи вокруг него болтали, как воробьи. Цубамэ лежала и ждала, когда в ней поднимется то, что должно подняться, — и оно поднималось, но медленно, словно вода в колодце, из которого слишком долго не брали.

Ворота закрылись. Цубамэ лежала на мокрой соломе и считала — всадников, пажей, носильщиков, слуг, стражу у ворот, людей на валу, — считала, пока не сошлось, и ещё раз, для верности.

— Меньше сотни, — сказала она одними губами. — Завтра ночью.