Семь ярусов

«Он высок, худощав, с редкой бородой и очень звонким голосом… ни во что не ставит прочих князей».

— Луиш Фройш о Нобунаге, 1569

Башню было видно отовсюду.

С озера — за полдня пути на лодке. С дороги из Киото — от самого перевала. С учебного поля за лагуной, с пристаней, с моста у чайной лавки. Три года Дзинтаро смотрел, как она растёт, — сперва каменное основание, потом дерево, потом ярус за ярусом, — и всё равно в то утро, одиннадцатого дня пятой луны седьмого года Тэнсё, поднял глаза и не сразу их опустил.

Семь ярусов, если считать с каменным нутром основания. Нижние — белые, в чёрной оторочке, как всякая крепость. Пятый — восьмигранный, красный от киновари, будто его выкрасили закатом. А верхний, маленький и квадратный, сиял золотом так, что на него было больно смотреть, и черепица на кровлях горела над озером, как рыбья чешуя на солнце. Под этой черепицей, говорили, стены изнутри расписал сам Кано Эйтоку.

В этот день Уэсама переселялся в башню.

Стрелков Хираты поставили вдоль большой прямой лестницы, что вела от подножия к вершине: каменные ступени, широкие, как улица, по обеим сторонам — стража, знамёна, песок, выметенный до последней соринки. В час Змеи внизу ударили барабаны, и по лестнице пошли люди.

Дзинтаро видел Уэсаму и раньше — у Нагасино, издали, верхом. Сейчас тот шёл пешком, в двух шагах от него. Высокий, сухой, в простом тёмном платье, с редкой бородкой, с лицом, на котором всё было резко: скулы, брови, рот. За ним, чуть позади, шёл мальчик лет четырнадцати в безупречно сложенной накидке — паж, Мори Ранмару, шепнули в строю, — и шагал так, что его шаги не было слышно.

Уэсама прошёл мимо Хираты. Мимо Ёсаку. И остановился.

— Сару говорил, — сказал он, и голос у него оказался высокий и звонкий, как натянутая струна, — что у меня есть стрелок с мечом без имени. Ты?

Дзинтаро опустился на колено.

— Я.

— Покажи.

Он вынул клинок вместе с ножнами и поднял его на обеих ладонях. Уэсама взял, одним движением обнажил и повернул к солнцу. Он смотрел вдоль лезвия долго — не на рукоять, не на ножны, а на сталь, на линию закалки, как смотрел отец, — и Дзинтаро вдруг подумал, что этот человек понимает в клинках.

— Сэки?

— Сэки.

— Без подписи?

— Без.

— Дэ ару ка. — Уэсама вложил клинок в ножны. — Мне не нужны чужие имена.

И вдруг рассмеялся — коротко, звонко, неизвестно чему, — так, что свита за ним вздрогнула, а потом торопливо заулыбалась. Он протянул клинок пажу, не глядя, и пошёл дальше вверх, к своей золотой башне.

Ранмару подошёл к Дзинтаро, опустился на колено и вернул клинок на вытянутых руках, с таким поклоном, каким кланяются только господам. Дзинтаро взял и не знал, куда девать глаза.

Вечером в бараке Ёсаку сказал:

— Во. Сам Уэсама! А ты стоишь как пень.

— Что это значит? — спросил Дзинтаро у Хираты. — «Не нужны чужие имена»?

Хирата подумал.

— Это значит, что ему всё равно, чей ты сын и чьё имя на железе. Ему важно, режет ли оно. — Он помолчал и добавил: — Это хорошо, пока режет, Мумэй. Так-то.

Год — с тех пор, как она вернулась весной, — прошёл так, будто его не было, и так, будто в нём было всё.

Они встречались там, где никто не ходит. В тростнике за старой пристанью. Под мостом, между сваями, когда шёл дождь. В заброшенном святилище на склоне, где лиса из позеленевшей бронзы сторожила пустой алтарь. Он приносил каштаны. Она приносила вести с рынка и смех. Однажды она уснула у него на плече, пока дождь стучал по дырявой крыше святилища, и он просидел не шевелясь до сумерек, считая её вдохи, и считал бы до утра.

Она спрашивала обо всём. О Сэки, об отце, о Кику, о кошке Кику. О Хирате и его стихах. И между делом, тем же голосом, каким спрашивала про кошку, — о другом. Какие ворота он стережёт на этой неделе. В какой час сменяются у нижних ворот башни. Много ли стражи внутри.

— А у нижних ворот ночью много народу?

— Двое. Меняются в час Крысы и в час Тигра.

— Скучно им, наверное.

— Скучно.

И она уже смеялась над чем-то другим, над лодочником, у которого родилась двойня.

Он отвечал. Это был просто разговор. Он не замечал.

Через несколько дней, в час Петуха, Ёсаку затащил его в кабачок у пристани.

За соседним столом сидели чужие асигару — долговязые, загорелые, с голубыми колокольчиками на флажках: люди Акэти Хюга-но ками. Они приплыли из Сакамото на лодках, гружёных кипарисом для дворцовых покоев, и третий день ждали обратной воды. Ёсаку подсел к ним через полчашки, через чашку был уже своим.

— А у нас, — говорил долговязый, наливая Ёсаку, — после боя Хюга-сама велит записать всех павших. Всех, слышишь? Не только конных. Нашего брата тоже, до последнего носильщика. И заказывает по ним службы, поимённо, и платит рисом. Мой брат под Сакамото лёг — так его имя монахи читали. Его, понимаешь? Не «асигару, трое», а имя.

— А к вам берут? — спросил Ёсаку.

— Хюга-сама берёт тех, кто умеет. Ты умеешь?

— Во! Ещё как!

Ёсаку слушал с открытым ртом. Потом поставил чашку.

— Во, — сказал он тихо. — Вот это господин. — И, помолчав, добавил так, что Дзинтаро понял, о ком он: — Не то что некоторые. Посмеялся и забыл.

Он пил с людьми Акэти до ночи. А Дзинтаро смотрел на него и думал, что трещина, которую он услышал два года назад в голосе друга, больше не звенит. Она нашла себе направление.

Двадцать седьмого дня пятой луны в храме Дзёгон-ин спорили монахи.

Роту Хираты поставили у ворот — держать толпу. Толпа была огромная: весь город пришёл смотреть, как монахи Дзёдо и монахи Хоккэ будут спорить о вере перед людьми Уэсамы. Сами слова спора до ворот не долетали — только гул, и вдруг рёв. Хоккэ объявили проигравшими. Их вывели во двор, и с них срывали кэса, и кто-то бил их, а толпа кричала, и Дзинтаро держал ружьё поперёк, как тогда в Киото, и смотрел на старого монаха в разорванной накидке, который не закрывал лица. Монах не бежал и не прятался. Стоял и смотрел на тех, кто его бил, — и в этом было что-то, во что бить нельзя. Дзинтаро уже видел однажды, как так стоят. На стене, в мороси.

— Спорили, чей Будда правее, — сказал Хирата, когда всё кончилось. — Решил Уэсама. Так-то.

Город гудел до ночи. В кабаках пересказывали спор, спорили заново и дрались. Стражу у башни в ту ночь поставили наполовину из тех, кто весь вечер пил за победу Дзёдо, и Хирата ругался сквозь зубы, распределяя посты.

Дзинтаро досталась нижняя калитка у сада, в час Крысы.

Он стоял там уже половину стражи, когда вспомнил. Три дня назад, под мостом, она спросила — легко, между кошкой Кику и новой пристанью, — где он будет стоять двадцать седьмого. И он сказал.

Он стоял и смотрел в темноту, и ему стало холодно в тёплую ночь.

Внутри башни пахло свежим деревом, лаком и воском. Дзинтаро вошёл туда, сказав напарнику, что проверит засов на внутренней двери, и на третьей ступени внутренней лестницы остановился.

Полынь. Слабо, едва-едва. Но он узнал бы этот запах среди тысячи.

Он поднимался один, ставя ногу так, будто под ней спит ребёнок, — как она его научила. Ярус. Ещё ярус. Лунный свет падал в окна косыми полосами, и в этих полосах вспыхивало и гасло золото: стены здесь были золотые, и по золоту шли журавли, и сосны, скрученные, как старики, и какие-то люди в длинных одеждах — мудрецы из чужой страны, с веерами и свитками, с лицами строгими и спокойными.

Она стояла посреди комнаты, в тёмно-синем, спиной к нему, и смотрела на стену.

Он не сделал ни звука. Но она сказала, не оборачиваясь:

— Красиво.

Сказала шёпотом, и в голосе у неё не было ни щебета, ни насмешки. Он впервые слышал, как она говорит — просто так, ничего не играя.

— Уходим, — сказал он.

Она обернулась. Посмотрела на него долго, и он не мог разглядеть в темноте, что было в её лице.

— Ты спрашивала, где я буду стоять, — сказал он.

— Спрашивала.

— Зачем?

— Потом, — сказала она. — Если будет потом.

Вниз он вёл её сам. Он знал, где стоит каждый пост, — он знал это потому, что сам ей рассказывал, и эта мысль шла за ним по ступеням, как третий. Здесь переждать: у лестницы дремлет старый Гонроку. Здесь быстро: двое у второго яруса спорят о Будде. Здесь — вдоль стены, в тени. Она шла за ним без единого звука.

У садовой калитки они остановились.

— Через стену, — шепнул он. — Там тростник.

— Знаю.

Она коснулась его руки — быстро, как касается воды ласточка, — и взлетела на стену.

И тогда из темноты у самой стены, откуда никто не мог выйти, выбросилась рука и схватила её за рукав.

Треск ткани. Короткий выдох. Тень на гребне рванулась, выгнулась — и исчезла по ту сторону, и внизу, в тростнике, не хрустнуло ни одного стебля.

Дзинтаро сорвал с крюка фонарь и побежал «на шум» — как побежал бы любой часовой.

У стены стоял Кусакабэ Сёгэн. Он не звал стражу и не бросался в погоню. Он стоял спокойно, будто вышел подышать, и держал в пальцах клочок синей ткани — оторванный край рукава.

Он посмотрел на Дзинтаро. На фонарь. На калитку.

Потом медленно поднёс ткань к лицу и втянул воздух.

— Полынь, — сказал он.