Змеиный камень

Камень лежал у подножия горы, как спящий бык, и к нему с рассвета сходились люди.

Его привезли ещё зимой — никто в роте толком не знал откуда, говорили разное, — и всю весну он пролежал на огромных деревянных санях у начала подъёма, обложенный брёвнами, как покойник дровами. Глыба в рост трёх человек, серая, шершавая, а по боку от земли до макушки вилась тёмная жила, похожая на полоза. Потому и прозвали — Змеиный. Каменщики из Ано обходили его, как святыню, и трогали жилу ладонями.

В начале четвёртой луны, в час Зайца, к камню привязали канаты.

Дзинтаро никогда не видел столько людей в одном месте. Даже при Ситарагахаре, где стояли два войска, люди растекались по холмам, их можно было не замечать. Здесь они стояли плечом к плечу вдоль бревенчатой дороги, уходившей вверх между уступами кладки, — больше десяти тысяч, сказал Хирата, и Дзинтаро поверил, потому что сосчитать было нельзя. Носильщики, крестьяне из окрестных деревень, солдаты, каменщики, плотники. Мальчишки. Старики. На каждом канате — сотни рук.

Распоряжались трое. Нива Нагахидэ — у самого камня, со своим чертежом. Такигава Кадзумасу — на восточном канате, со своими людьми. И Хасиба Хидэёси, Тикудзэн-но ками, — везде сразу.

Роте Хираты велели держать порядок на откосе: не давать толпе сбиваться, подменять тех, кто падал, и следить, чтобы никто не сунулся под катки.

По дороге на пост Дзинтаро выпил чашку у моста. О-Суэ щебетала про десять тысяч человек — «десять тысяч! я столько и не видела никогда, а ты, стрелок, видел?» — и подала ему чай правой рукой. Тряпицы на ладони уже не было. Через ладонь шёл розовый рубец, свежий, неровный, как скол на граните.

Он посмотрел на рубец. Она посмотрела на него.

— Видел, — сказал он и положил мон на доску.

Больше они не сказали ничего. Так было уже больше месяца: каждое утро чай, каждое утро молчание о стене, как будто стена сидела с ними на скамье третьей.

Хидэёси стоял на валуне над дорогой — маленький, тощий, в пёстрой накидке, с веером в руке, — и голос его был слышен, кажется, на том берегу лагуны.

— Эй, Бочонок! Да, ты, толстый! Тяни, а то растаешь! Жердь, пригнись, ты мне солнце загораживаешь! Кузнечик, куда прыгаешь? Канат — вон он!

Он раздавал клички, как рис на празднике, пригоршнями, и люди, которых он так называл, смеялись и тянули сильнее. Барабаны били шаг. Запевалы на откосе затягивали: «Эй-я! Эй-я!» — и десять тысяч глоток отвечали так, что дрожала земля. Камень качнулся на санях, катки под ним скрипнули — и он пополз. На ширину ладони. Потом ещё на ладонь.

Хидэёси скатился с валуна, пробежал вдоль строя стрелков, остановился и прищурился.

— Эй, пороховые щёки! — Он ткнул веером. — Постой-постой. Я тебя знаю. Нагасино! Мумэй! Живой!

— Живой, Хасиба-сама.

— А клинок? — Хидэёси подался вперёд, как мальчишка к фокуснику. — Всё без имени?

— Без, Хасиба-сама.

Хидэёси расхохотался — громко, всем лицом, так что морщины побежали к ушам, — и заорал вниз по склону:

— Слыхали? Мумэй! Клинок без имени, хозяин без фамилии! Вот какие у Уэсамы стрелки! Эй-я!

— Эй-я! — ответил склон.

Он умчался, размахивая веером. Дзинтаро стоял, чувствуя, как горят уши. Шагах в двадцати, у штабеля брёвен, кто-то медленно сложил веер. Кусакабэ Сёгэн смотрел не на Хидэёси, а на него, и лицо у мэцукэ было вежливое, как всегда. Запомнил, понял Дзинтаро.

Через час, проходя мимо по откосу, Сёгэн замедлил шаг — ровно настолько, чтобы его услышал один Дзинтаро.

— Хасиба-сама щедр на имена, — сказал он негромко, как говорят о погоде. — Берегите своё, Мумэй-доно. Раз уж оно у вас одно.

И пошёл дальше, не дожидаясь ответа, поворачивая голову то к одному канату, то к другому, будто принюхивался к людскому поту.

Ночью камень не остановили. Вдоль всего склона горели факелы, барабаны били медленнее, чем днём, но не смолкали; люди спали по очереди, прямо на земле, не выпуская канатов из рук, и те, кого будили, вставали молча и тянули. Камень полз на ладонь за десять вдохов. Дзинтаро считал вдохи, чтобы не заснуть.

За полночь он увидел Хидэёси на западном канате. Тикудзэн-но ками встал между двумя носильщиками, голый по пояс, маленький и жилистый, как они, и тянул, и пел хриплым сорванным голосом что-то неприличное про монаха и лисицу, и носильщики, давясь от смеха, пели с ним. Через сотню вдохов он отпустил канат, вытер руки о чужую спину и побежал к следующему.

Хирата подсел к нему у факела, растирая поясницу.

— Десять тысяч человек, — сказал он, — три дня и три ночи. И ни одного стиха. Позор. Придётся мне.

Змеиный камень / тянет в гору тьма народу. / Змея бы — сама.

— Змеи не ползают в гору, о-касира.

— Эта бы поползла. От стыда. Так-то.

Ёсаку прибежал к ним на рассвете — мокрый, грязный, сияющий. Он тянул канат рядом с людьми Хасибы, подменяя уставших, и ловил каждое слово «Обезьяны-сама», как воробей зёрна.

— Он же из Накамуры, Дзин! Как я! Отец у него простым асигару был, — Ёсаку понизил голос, — а сам он, говорят, сандалии Уэсаме за пазухой грел. А теперь гляди — Тикудзэн-но ками, замок свой! Во! Значит, можно, понимаешь? Можно!

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь, — счастливо сказал Ёсаку и убежал обратно к канату.

На третий день, в час Обезьяны, лопнул канат.

Звук был как выстрел — сухой, короткий. Дзинтаро обернулся на него по привычке, ища дым, и увидел, как западный канат, тугой, как струна, вдруг взвился и хлестнул по людям. Камень качнулся. Сани поползли назад, катки выстреливали из-под них, как косточки из-под пальцев, и толпа внизу раздалась с криком — но не вся, не успела.

Когда сани встали, упёршись в уступ, под ними лежали двое. Лежали так, что смотреть было нельзя, и Дзинтаро не смотрел. А у самого края полоза, прижатый катком за ногу, выл мальчишка лет двенадцати — тонко, на одной ноте, как щенок.

Хидэёси был уже там. Он упал на колени у тех двоих, и Дзинтаро увидел то, чему потом долго не мог поверить: Тикудзэн-но ками плакал. Не стыдясь, в голос, утирая лицо рукавом пёстрой накидки, как баба на поминках.

— Бедные мои! Бедные мои... — И тем же голосом, не переводя дыхания, заорал через плечо: — Чего встали?! Канат! Берите канат, пока он обратно не уполз, чтоб вас всех!

Люди кинулись к канатам. К мальчишке не лез никто: сани стояли криво, и одно неверное движение могло сорвать их снова.

Дзинтаро понял, что лезет, когда уже лез.

Он видел такое у отца. Не сани — наковальню: когда её надо было сдвинуть, отец не тянул, а подбивал. Жердь — под край, клин — в щель, вес — на конец жерди. Дзинтаро схватил первую попавшуюся жердь, вогнал её под полоз, крикнул двум носильщикам, чтобы навалились, а сам лёг на землю у самого катка, с деревянным клином в руках.

— Раз — два — держи!

Носильщики повисли на жерди. Сани скрипнули и поднялись — на палец, не больше, — и Дзинтаро вбил клин в щель, пока они не осели. Ещё раз. Ещё палец. Мальчишка перестал выть и только смотрел на него белыми глазами.

— Тяни ногу. Медленно. Считай со мной. Раз...

На «три» кто-то сзади выдернул мальчишку за шиворот. Нога была цела. Синяя, распухшая, но цела.

Мальчишка сидел на земле, держась за неё обеими руками, и икал.

— Как тебя звать, господин? — выговорил он между иканиями.

— Я не господин. Дзинтаро.

— А тот сказал — Мумэй...

— Это для него.

Тех двоих унесли на рогоже, накрыв с головой. Дзинтаро смотрел им вслед и думал, что никто так и не спросил, как их звали.

К закату камень стоял наверху.

Дзинтаро сидел на бревне у дороги и пытался оттереть руки — они были в земле, в дёгте с катков и в чужой крови: он не помнил, когда в неё влез. Кто-то сунул ему тыкву с водой. Он поднял голову. Перед ним стоял Хидэёси. Глаза у него ещё были красные, а лицо уже смеялось.

— Мумэй, — сказал он. — Иди ко мне. В Нагахаму. Мне такие руки нужны. И такая голова, которая лезет под камень с клином, а не с молитвой.

Свита за его спиной замолчала. Хирата, стоявший у факела, не пошевелился.

— Подумаю, — сказал Дзинтаро.

Тишина была такая, что стало слышно, как трещит факел. Кто-то из свиты открыл рот. А потом Хидэёси расхохотался — так же, как утром, всем лицом.

— Подумает! Слыхали? Мумэй подумает! — Он хлопнул Дзинтаро веером по плечу. — Думай, думай. Только недолго: Обезьяна — зверь нетерпеливый!

Он ушёл, и свита потекла за ним, оглядываясь.

Дзинтаро смотрел ему вслед и думал о другом. О старике у факела, который учил его считать до двадцати, пока руки не стали заряжать сами. Который водил его пальцем по бумаге, выписывая трудный знак его имени. Который в ложбине у ручья сказал: «Я ничего не видел». Ружьё можно сменить. Сандалии можно сменить. Хирату — нельзя.

В бараке было темно и душно, пахло потом и мокрой соломой. Дзинтаро лёг на циновку. Рядом завозился Ёсаку.

Он стоял за спиной всё это время, понял Дзинтаро. Там, у дороги. Всё слышал. И за весь вечер не сказал ни слова — Ёсаку, который не молчал даже во сне.

— Во, — сказал наконец Ёсаку в темноту. Голос у него был бодрый, слишком бодрый. — Везёт же некоторым.

И отвернулся к стене.

Дзинтаро лежал и слушал его дыхание. Однажды отец дал ему послушать клинок, с виду безупречный: ударил по нему обушком, и сталь ответила чистым звоном, только в самом хвосте звона дрожала тонкая, едва слышная нота. «Трещина, — сказал отец. — Внутри. Снаружи не видно. Но она уже есть».

Такая нота была сейчас в голосе Ёсаку.